Сердце все еще сильно стучало, но тело слушалось. Я бесшумно перепрыгивала через кочки и зигзагом огибала деревья – такие низкие, что больше походили на детский лес. Моей сестренке они показались бы очень высокими. Я видела их вершины, когда бежала. Колчан легонько стучал по спине при каждом моем прыжке. Я сама его сшила из кроличьей шкуры, сама выточила стрелы и отлила для них наконечники. Тогда папа рассказывал мне, что умеет дерево, и улыбался, видя, что умеет его дочь.
Собака лежала на обочине и протяжно выла, словно силы ее уже были на исходе. Но все-таки она продолжала завывать. Этот звук застрял у меня в голове.
Я посмотрела на ее заднюю лапу. Она была вывихнута. Нижняя ее часть прочно застряла в железной пасти, которая, скорее всего, была надежно укреплена в земле. Хоть трава здесь и была высокой, между кустом можжевельника и парой деревьев сам по себе образовался проход. Сюда мне как раз нельзя было заходить. Железная пасть была похожа на большую челюсть, которая закусила лапу собаки. Бедное животное пыталось вырваться, но с каждым его движением огромные клыки капкана еще сильнее врезались в мясо. При дневном свете кровь была такой ярко-красной. Было слишком много света. И слишком много крови. Ничего краснее этой крови я в жизни не видела.
Я правда старалась. Я изо всех сил пыталась раздвинуть железные клыки, но ничего не вышло. Пыталась разжать их палкой, но она треснула. Железяка была непобедима.
Я снова заплакала. И посмотрела на собаку. Она лежала на обочине и тоже смотрела на меня. Я смотрела на ее зубы, которые уже почти скрылись за белой пеной. Ее язык вывалился. Эта собака, как бы она ни была испугана, не могла меня укусить. Ей требовалась помощь.
Ее грудная клетка тяжело поднималась и опускалась. Вот откуда издавался вой. Я сделала несколько шагов назад, натянула стрелу и прицелилась. Это была моя лучшая стрела.
Я уверена, что стрела попала ей прямо в сердце. Я смотрела на нее и отражалась у нее в глазах, а она – в моих.
Потом она умерла.
Что делать дальше, я не понимала. На раздумья времени не оставалось. Когда прекратился вой, я услышала чей-то крик.
«Ида!» – кричал кто-то вдали. Мужчина. «Ида!»
Я бросилась прочь изо всех сил. Так быстро я еще никогда не бегала. Мне хотелось бежать сразу прямо к контейнеру и спрятаться в нем, но я не осмелилась, ведь этот мужчина мог запросто меня заметить на открытом поле, к тому же я не знала, сколько у меня в распоряжении времени. Поэтому я выбрала короткий путь через рощу. Там я могла скрыться за высокими деревьями, а если он побежит за мной – я сверну в лес. Кем бы ни был этот мужчина, он не знает лес так хорошо, как я.
Я нашла укрытие за еловыми ветками – за ними меня точно не было видно, к тому же я прекрасно видела все, что происходит у можжевельника. И вот я увидела его. На нем была большая зеленая куртка и что-то на шее. Видимо, поводок. Значит, это была его собака.
Я точно видела его раньше, но не могла вспомнить где. Но его собаку я видела впервые. Надеюсь, он хорошо к ней относился. Правда, люди с большого острова относились к животным не так хорошо, как мы с папой. Чего уж говорить о том, как они относились друг к другу.
Я думала о том, что эту железную ловушку поставил мой папа, и никак не могла выбросить эту мысль из головы.
Может, этот мужчина – врач? Но папа же не мог… Тогда кто такая Ида? Собака? Я даже не обратила внимания на то, девочка это или мальчик. Но у собаки была серая бородка, практически белая. Я надеялась, что собака была уже старой.
Мужчина стоял рядом с собакой. Он присел на одно колено и что-то сказал ей. Потом – погладил ее. Вытер ей рот. Попытался руками разжать железную пасть. Очень осторожно вытащил стрелу. Положил голову ей на грудь. Поднял и снова посмотрел на нее. Вдруг увидел палку, которую оставила я. Попытался разжать железную пасть этой палкой, пока она не треснула. Снова. Он покачал головой.
Кажется, он плакал.
Наконец он поднялся, вытер рукавом глаза и снова посмотрел на собаку. Он наклонился и поднял мою стрелу. Мне показалось, что он крутит и рассматривает ее. Надеюсь, ему понравилась моя стрела. Я очень старалась, когда мастерила ее.
Он повернулся и посмотрел в сторону нашего дома. С такого расстояния он вполне мог увидеть и контейнер, и деревянную пристройку с мастерской, и белую комнату. В комнате было одно маленькое окно, но я знала, что ему в это окно точно ничего не было видно. Слева от мастерской он наверняка видел верхнюю часть дома, прикрытую елями и березами. Рядом тянулась гравийная дорога и ускользала из виду на углу между домом и мастерской. Еще он, наверное, видел двор, там уже не было свободного места.
Я думала о том, почему он не пошел по гравийной дороге. Он должен был остановиться у шлагбаума, развернуться, увидев папину вывеску, или обойти его и пойти дальше по тропинке к дому. Тогда бы он споткнулся о веревку, банки подали бы нам сигнал… Но потом я поняла, что он услышал лай и просто шел за ним. Его собака точно бежала далеко от шлагбаума и гравийной дороги. Судя по всему, она бежала к нашим рождественским елям в северной части леса. Может быть, она погналась за кроликом. Рядом со мной сейчас как раз была кроличья нора.
Что, если в капкан попала бы не собака, а он? Он тоже стал бы кричать. Тогда я должна была бы пустить стрелу в его сердце, пока он не замолчит?
Я все никак не могла перестать думать о других папиных ловушках.
Я надеялась, что мужчина развернется и уйдет. И что он заберет с собой собаку, только как же он вытащит, если лапа прочно застряла в капкане, который застрял в земле. Еще я надеялась, что он оставит мою стрелу там, где нашел.
Он оставил собаку, вытащил стрелу и пошел в направлении контейнера.
Сначала я просто стояла. А потом пошла за ним, скрывшись за деревьями.
Все сливается
Все сливается
Роальд уже как-то раз видел капкан. Жуткая штуковина, но это приспособление… было в сто раз хуже! И кому только в голову пришло из обычного капкана сделать самое страшное орудие пыток, которое только можно вообразить. Его железные клыки врезались в лапу так сильно, что практически дошли до кости. А если бы в него попал человек? Этот капкан был достаточно большой, чтобы полностью захватить ногу взрослого мужчины, чего уж говорить о детской ноге. Что, если бы этот мальчик угодил в него в темноте?
От этой мысли Роальд вздрогнул. Он попытался проглотить душивший его ком в горле, который подступил, когда он услышал вой Иды. Бедное, бедное животное.
Бедные Ларс и Взбучка. Что он им скажет?
Для того чтобы отнести Иду домой к хозяевам, ему нужно было чем-то перерезать цепь, которая удерживала капкан и, очевидно, была привязана к корню глубоко под землей. Кто вообще мог соорудить нечто столь ужасное с такой щепетильностью? Будет ли более милосердно по отношению к Ларсу, если он просто отрежет лапу, чтобы Ларс не увидел ни капкан, ни раны?
Но там был не только капкан.
Еще была стрела.
Кто пустил стрелу собаке прямо в сердце? Видно, что стрела самодельная, выточенная с любовью до мельчайшей детали.
Он найдет Хордеров и потребует объяснения. Неужели сам Йенс Хордер поставил капкан? Вне всяких сомнений, у Йенса хватило бы таланта, чтобы сделать такой капкан, но было ли у него сердце, чтобы его использовать? Если он все же сделал это, у него, должно быть, было ледяное сердце.
Что это? Злоба? Получается, Йенс – злой человек? Если судить по тому, что о нем говорили местные, – как раз наоборот. Говорили, что он дружелюбный, мягкий, отзывчивый. И, конечно, несчастный после потери обоих детей. Да, он молчаливый и замкнутый, но это еще не значит, что он злой. Тогда, возможно, он просто напуган. Поэтому он от всего отстранился и выставил душевные и реальные преграды, чтобы никто не приближался к нему?
Но капкан? Беспощадный, жестокий капкан?
Роальд посмотрел на дом Хордеров. Рядом было несколько пристроек, напротив одной из них стоял контейнер. Почтальон его упоминал – он был уверен, что там Йенс хранит деньги от мафии. Или еще чего хуже. Из всех гостей трактира почтальон единственный пил красный «Туборг», да еще и не оставлял чаевых. Но надо отдать ему должное – из всех посетителей он был самым забавным. По крайней мере, Роальд не хотел бы потерять такого завсегдатая. У всех остальных были скучные теории – например, что Йенс наконец начал наводить на Ховедет порядок.
Кроме почтальона, никто особенно не обсуждал Йенса и Марию. Особенно после того, как они потеряли дочь. Не потому, что о трагедиях не хочется говорить. Трагедии лечатся временем.
Роальд думал, спуститься ли ему сначала на гравийную дорогу, а оттуда – подняться к дому Хордеров, но в конце концов решил пойти прямо. Риск угодить в очередной капкан по дороге был велик, поэтому он осторожно ступал между деревьев, переступал кочки и валежник.