Роальд заметил, что не только время не ощущалось на острове. Физические границы, казалось, были совершенно размыты в пределах острых как бритва очертаний моря. Между соседскими домами уже несколько поколений мирно колыхались поля, а заборы оставались в первую очередь в памяти.
На материке все было иначе.
Вот перешеек, а за ним – цель его прогулки.
Когда асфальтная дорога сменилась гравийной со следами от колес, Роальд спустил Иду с поводка. Она помчалась по острову во всю прыть и скоро совсем скрылась из виду.
Отлично! Его собака убежала, и теперь он ее ищет. Вот и повод! Он спросит, не видели ли они ее, а там и про ребенка речь может зайти.
На Хальсене было тихо. Роальд смотрел вниз на обрыв с зарослями дерезы и песколюбки. На берегу две чайки не могли поделить краба. По обе стороны перешейка плескалось в водорослях море, оставляя на нем маленькие неловкие поцелуи. На востоке виднелась только вода, пока море совсем не исчезало в легком тумане. На западе был виден нечеткий контур материка. По нему Роальд не скучал.
А прямо перед Роальдом из моря поднималась широкая и темная масса. Ховедет. Роальд, как Колумб или, скорее, Амундсен, тоже держал путь на север. И как только почтальон ездит сюда каждый месяц?
Вдалеке кто-то громко кричал. Это был лай собаки.
В день, когда это случилось
В день, когда это случилось
В день, когда это случилось, я сидела в контейнере. Тяжелый был день. Ночью мне снилось, что я стою под водопадом. Сверху льется вода, но вдруг останавливается прямо над моей головой. Я смотрю наверх – вода будто застыла, и я понимаю, что скоро она польется, что не может просто так висеть в воздухе. Только в море волны возвращаются назад, водопад так не умеет. Так мне папа говорил.
Вода падает.
Может быть, тонут дети.
Проснувшись, я пыталась придумать хорошее продолжение этого сна. Я представила, что водопад долго-долго думает и все никак не поймет, что он – водопад, и я успеваю сделать шаг назад и оказываюсь в безопасном месте между скалой и водным полотном, которое вот-вот обрушится. О таком тайном месте внутри водопада я прочитала в одной из маминых книжек.
Но все это было в моем воображении, а не во сне, поэтому я так и не поняла, получилось у меня спрятаться или нет. Обидно.
Размышляя о своем сне, я зашивала дырку в медвежонке. Мама научила меня не только читать, но и шить. Однажды мне подарили шкатулку для швейных принадлежностей. Ее смастерил папа, а мама положила туда иголки, нитки, наперсток и ленты. Шкатулка тоже лежала в контейнере, прямо рядом с гробом сестренки.
Так вот, у медвежонка появились дырки. А из них вылезло что-то белое. Такого я еще не видела – это было не похоже на то, что было внутри у кроликов, оленей, лисиц и людей. Оно было сухое и мягкое, а если подбросить в воздух – то разлеталось, словно снег. Потом я, конечно, все сложила обратно в медвежонка и зашила дырки. Не знаю, откуда они взялись. Может быть, из-за того, что я слишком много его гладила. А может, их прогрызли мыши. Но медвежонок хотя бы не гнил.
С мамой было что-то не так. Мне кажется, это потому, что я была грустная в тот день. Я подогрела на папиной горелке консервы и принесла ей. А еще я набрала для нее воды из насоса. Легче было налить воду из насоса, чем на кухне из-под крана. Я бы хотела принести ей молока – она очень любила свежее молоко, – но ни у коровы, ни у коз его больше не было. Мама мне объяснила, что молоко появится, если родятся дети. Но их не было. Да и бык умер. Он просто лежал посреди поля, неподвижный и очень худой. Не знаю, почему мы не убрали его оттуда. Остальные животные тоже сильно похудели. Наверное, им не хватало еды. Папа, конечно, говорил, что дает им все необходимое, но я в этом не уверена…
Возможно, дело было в том, что корм стал выглядеть странно. Да и пах он тоже странно. Немного корма стояло в гостиной, потому что там была мебель, в которой его можно было хранить. Папа все реже что-то там брал. Мне даже показалось, что ему уже не хочется выпускать животных погулять, чтобы они пожевали траву. Я слышала их завывание. Наверное, они просили травы. Или звали папу.
Или меня.
Но я никогда не делала того, о чем папа не просил. Я боялась заходить в сарай одна, больше всего потому, что боялась увидеть, что там внутри.
В то утро животные также завывали. Еще громче прежнего. Кажется, я даже слышала, как плачет наша лошадь.
В тот день мне было жаль не только животных. Больше всего мне было жаль маму.
В ней тоже были дырки, но не просто тонкие трещинки, которые легко зашивались иголкой и ниткой, а большие гниющие раны. Я видела их, когда она переворачивалась на матрасе. Я приносила ведро с водой и помогала ей протирать их мокрым полотенцем. Эти раны появились от того, что она постоянно лежала и сильно растолстела – так она сама объяснила мне, написав в блокноте. Он был такой маленький по сравнению с ней, а ручку в ее ладони и вовсе не было видно.
Какая же она стала огромная!
Мамино тело как-то изменилось. Оно по-другому распределялось на кровати. Оно стало рыхлым, как снег из моего медвежонка, который я еще не успела засунуть обратно. Неужели это из-за того, что я стала реже приносить ей еду? Я старалась, но это было сложно. И папа говорил, что нельзя давать ей слишком много.
Чем занимался папа, я не знала. Он вроде бы был здесь, но его не было рядом.
Хуже всего то, что мамины раны становились больше и начали болеть. Мама плакала. Тем утром она написала в блокноте, что попросила папу съездить на главный остров в аптеку и купить лекарство, которое бы помогло ранам зажить. И что-нибудь обезболивающее. Что такое «обезболивающее», я не поняла. Почему оно без боли? Мамин почерк изменился. Он уже не был таким красивым, как раньше, и предложения стали короче.
«Пусть он привезет врача. Нам срочно нужна помощь», – написала она в конце.
Это меня очень напугало, ведь папа все рассказал мне про врачей. Врачи – это те, кого нам надо опасаться больше всего. От них люди болеют. А еще они вмешиваются туда, куда не следует. И забирают людей с собой.
Они же могут забрать мою маму. Или меня! А что, если этот врач увидит меня, когда придет к маме? Тогда он точно утащит меня с собой. Сделает меня больной. Или убьет! Мне не хочется умирать.
Поэтому я не поняла, зачем мама об этом просит.
В то же время папу я тоже перестала понимать. Я вообще уже ничего не понимала. И Карл не мог мне ничем помочь, но все же хорошо, что он был рядом – мы вдвоем ничего не понимали.
Поэтому я даже не знала, чего ждать, когда папа вернется. Я видела, как он уехал по гравийной дороге и вскоре скрылся за елями. Сначала он привозил деньги и складывал их в коробочку, которая стояла у меня в контейнере. Деньги там были самые разные: бумажные с людьми, ящерицей, белкой, воробьями, рыбами и бабочками; маленькие коричневые монеты и монеты покрупнее с головой какой-то женщины, очень похожей на жену мясника.
Папа не хотел, чтобы я доставала деньги из коробки: «О них нужно заботиться так же хорошо, как о тебе, твоей сестренке и вещах».
Мне захотелось добавить: «А еще о маме в спальне и животных в сарае». Но я промолчала.
В доме у нас теперь тоже были животные. Кролики были повсюду. Не знаю, откуда они взялись – сначала ведь их было только двое. Они не разбегались, потому что мы их закрывали. Но одного мне все-таки удалось забрать к себе в контейнер. Мне повезло, что их было очень много и папа не заметил пропажи.
Иногда я думала о том, что будет, если кролики из контейнера встретятся с кроликами из леса. Захотят ли они поговорить? Я никогда не боялась диких кроликов. Правда, я немного боялась кроликов, которые жили у нас дома – уж очень их было много. Иногда они даже больше походили на диких.
Все дело было в их писке. Когда пищал один – еще ничего, но когда пищали все, это было неприятно. Шумели не только кролики, но и другие животные. Гладкие жуки, которые бегали вниз по стене и полу и хрустели, если на них наступить (я наступала на них случайно). Или блестящие сине-зеленые мухи, жужжащие над открытыми консервными банками. Бледные бабочки, хлопающие по окнам своими коричневыми крыльями. Иногда они застревали в паутине, начинали бить крыльями еще сильнее, но умирали. Маленькие и большие мыши с длинными хвостами. Кто-то постоянно пищал, жужжал или кричал. Иногда кричала мама.
Я спала в разных уголках дома. Сначала – наверху в своей маленькой комнате, пока ее не заполонили вещи. Потом – в небольшой комнате в конце дома, пока туда еще можно было пройти. Еще спала у мамы, пока в ее спальне хватало места нам обеим; внизу в гостиной, под лестницей и под дверью в мастерской. Я просто брала с собой свое одеяло.
Сейчас же я практически всегда спала вместе с Карлом в контейнере. Там было тихо. Только изредка пищали мыши. Те, которые маленькие. Они мне нравились больше всего, но ту, которая пыталась откусить кусок от моей сестренки, я так и не простила.