Мэтью отступил внутрь. Он пробрался к самой стене сарая, распластался и лихорадочно стал закапываться в кучу соломы вместе с фонарем. Но не успел сделать даже половину этой работы, как дверь распахнулась, и показалась долговязая фигура Хейзелтона.
— Кто тут? — пьяным голосом заревел Хейзелтон. — Лопни мои глаза, убью! — Мэтью перестал закапываться и застыл лежа, затаив дыхание. — Я знаю, что ты тут! Я эту проклятую дверь закрывал!
Мэтью не решался шевельнуться, хотя какая-то наглая соломинка нестерпимо щекотала верхнюю губу.
— Закрывал! — повторил Хейзелтон. — Я помню! — Он поднял фляжку, и Мэтью услышал звучный глоток. Кузнец вытер рот рукавом и сказал: — Закрывал ведь, Люси?
Мэтью не сразу понял, что он обращается к лошади.
— Вроде бы закрывал. Блин, до чего же я пьян! — Он неприятно засмеялся. — Как тебе
Он шагнул к стойлу, и Мэтью услышал, как похлопывает ладонь по лошадиному крупу.
— Девочка моя милая. Я тебя люблю, это точно.
Звук поглаживания стих. Кузнец стоял молча, наверное, прислушиваясь, не выдаст ли себя звуком взломщик, проникший в сарай.
— Есть тут кто? — спросил Хейзелтон неуверенно. — Ты, если ты там, выходи, пока я тебя топором не порешил на фиг!
Качаясь, он снова оказался в поле зрения Мэтью, встал посередине сарая, склонив голову набок и опустив флягу болтаться на ремне.
— Выходи, тебе ничего не будет! — объявил он. — Отпущу, блин!
Искушение было, но Мэтью опасался, что кузнец даже и пьяный успеет его схватить раньше, чем он добежит до двери. Лучше полежать здесь и подождать, пока кузнец уйдет.
Хейзелтон стоял молча и неподвижно, кажется, целую минуту. Наконец он поднес фляжку к губам и стал пить. Допив до дна, кузнец бросил фляжку в стену почти точно над головой Мэтью. Она стукнулась о доски и упала на пол, разбившись на пять-шесть кусков. Испуганные лошади заржали и забились в стойлах.
— А ну его к черту! — крикнул Хейзелтон.
Развернувшись, он вышел из сарая, оставив дверь открытой.
Перед Мэтью стоял опасный выбор: броситься наружу, пока есть возможность, рискуя, что кузнец может поджидать за дверью, или остаться лежать как лежит? Он решил пока что сохранить свою удачную позицию и, конечно, воспользовался возможностью укрыться соломой получше.
Через минуту-другую Хейзелтон вернулся, принеся зажженный фонарь, хотя с таким грязным стеклом, что вряд ли это можно было счесть освещением. Но фонарь не так напугал Мэтью, как топорик с коротким топорищем, который Хейзелтон держал в правой руке.
Мэтью поглубже вдохнул и постарался получше выдохнуть, распластавшись на соломе и конских яблоках. Хейзелтон, покачиваясь, направился в обход сарая, светя тусклым фонарем и держа топор занесенным для сокрушительного удара. По дороге он пнул кучу соломы, да так, что этот пинок мог бы сломать Мэтью ребра. Потом, бормоча себе под нос и ругаясь, еще и потоптался на этой соломе для порядку. Затем Хейзелтон поднял фонарь. Несмотря на лохмотья соломы, заслоняющие лицо кузнеца, Мэтью заметил в его глазах безумный блеск и понял, что Хейзелтон глядит именно туда, где он прячется.