Никто не мешал Аркадьичу, кочегар наслаждался одиночеством, которое после семнадцати лет тюрем и колоний-поселений с постоянно переполненными бараками он начал ценить как старый импотент оргазм. Всего у Аркадьича за его почти пятидесятилетнюю жизнь было три отсидки, одну из которых он сидел в тюрьме города Уфы, а две других в колониях строго режима в Мордовии и Оренбургской области. Всего около семнадцати лет, но Аркадьич не считал это большим сроком, если бы удалось доказать все его преступления, то он вообще бы со шконок не слезал. Это он еще хорошо отделывался и хвалил себя за то, что не скупился на адвокатов и шел в крутую несознанку. И тем не менее – семнадцать лет жизни. Подсчитав на досуге каждый свой день заключения и суммировав их воедино, Аркадьич насчитал тринадцать невисокосных лет, четыре високосных года, четыре месяца по тридцать дней, четыре месяца по тридцать одному дню, один двадцативосьмидневный месяц и еще девять суток, девять часов и сорок одну минуту. Сколько это всего – он посчитать не сумел, в школе он учился плохо. А после того как за его сутулой спиной с выступающим позвоночником со скрежетом задвинулись ворота внешнего поста оренбургской колонии-поселения, где он провел шесть с половиной лет жизни и где научился производить шлакоблоки и самостоятельно делать себе наколки, он поклялся перед стаей ворон, что впредь будет избегать большого скопления людей. Свобода в понимании Аркадьича, это не делать что заблагорассудиться и перемещаться куда захочется (по мнению Аркадьича это не свобода, а анархия), а возможность быть одному. Просто быть одному, а уж занятия для себя он всегда найдет. За много лет вынужденного пребывания среди уголовников и асоциальных личностей, он просто устал от людей, от того, что все его движения но виду у сокамерников, что разговаривая по душам с кем-то, он знал, что их диалог слышат в камере каждый, анализирует и обдумывает и обязательно вклиниться в приватную беседу, а то и подключит всю камеру. Аркадьич устал от небритых харь, от запаха гниющих зубов и кислого пота. И зная, что посторонним людям все вышеперечисленное тоже не нравилось, он старался лишний раз не контактировать с незнакомцами, осознавая, что у него у самого воняет изо рта, что он потеет и не следит за чистотой одежды. У него это выработалось за годы, но сам себе он был не противен, сам себя он выносил спокойно. Но вот другие…

После отсидки Аркадьич осознанно нашел себе неколлективную работу без напарников. Он приходил в кочегарку как домой, жил и работал в ней сутки, слушал любимую музыку, ел, пердел, по ночам тайком от охранника изредка приводил баб, пил с ними и без них, чесал яйца, писал стихи и мысленно подбирал к ним аккорды, курил, спал, размышлял над смыслом жизни, делал что считал нужным и никому до него не было никакого дела. Как раз та жизнь, которая ему была нужна. Безусловно, он не закрывался к кочегарке как в бункере, он не против был почесать языком с товарищами по цеху, которые посещали его теплую обитель или с которыми курил в курилке на улице, но только тогда, когда он сам этого хотел. А в остальное время он гостей не жаловал и грубо давал понять, что без приглашения заходящим тут не рады. По крайней мере – в его смену. Кочегарку он считал почти личной собственностью, разделяя ее только с двумя своими сменщиками, такими же отстраненными от социума личностями – полубомжом-нелегалом Эдиком и пенсионером Ринатом, вечно забывающим следить за давлением в системе.