После отмывки вентилей и задвижек холодного и горячего водоснабжения энтузиазм кочегара направил сопло мойки на трубы, на которых висели таблички «Хол.обратка» и «Дав.осн» и тут, когда поэт-песенник из динамиков усилителя принялся петь о невольнике тягостной судьбы, что греет нары из-за фрайера с наколкой на запястье «Сеня», случилось маленького чудо – Аркадьичу позвонили на мобильный телефон. Проведший в изоляции от внешнего мира много лет кочегар относился к мобильникам с неприкрытым благоговением, и пусть его личный гаджет был наипростейший и с потертыми кнопками, но тем не менее Аркадьичу очень импонировало, когда ему кто-то звонил, это в легкой степени повышало его личную самооценку – значит он еще кому-то нужен. Хоть кому-то, пусть даже оператору сотовой связи, записанным голосом робота извещавшим его о задолжности по оплате. Ему нравилось слышать близко к уху любой голос, особенно женский. Аркадьич выключил мойку и достал из кармана старый видавший виды телефон, игравший примитивную мелодию вызова и сияющий синим экранчиком с именем звонившего – Севастополец.

– Да, кореш, слушаю тебя внимательно, – заговорил он в трубку, обрадованный неожиданным звонком товарища, с которым чалился на последней отсидке. Севастополец сидел за конокрадство – увел из одного татарского села табунчик лошадей, подготовленных на колбасу. Увел в лес и сидел с лошадьми три недели, думая, как и кому теперь их реализовать. За это время он убил одну лошадку и активно кушал ее ногу, жаря ту на костре прямо на слезящихся глазах ее соплеменниц. В конце концов табун разбежался и вернулся к татарам на колбасу, а Севастопольца нашли обожравшегося кониной и спящего сном праведника в землянке под раскидистым дубом. Ему дали четыре года колонии, но выпустили через полтора по УДО за хорошее поведение – уж больно он проникновенно читал со сцены местного дома культуры стихи поэта Иосифа Бродского. Супруга начальника колонии аж слезу пускала.

Аркадьич с Севастопольцем разговорились, оба друг у друга интересовались делами и житухой и оба врали друг другу, что у них все чики-пуки. Но кочегар, хоть и был несказанно обрадован внезапному звонку старого друга, однако догадывался, что тот позвонил не просто так языком почесать. И точно – после нескольких минут мужицкого трепа, Севастополец, шамкая деснами из-за потеряных передних зубов поинтересовался у Аркадьича насчет свободных вакансий на «его фабрике». Он так и сказал: «на твоей фабрике», будто Аркадьич владел ею на правах полноправного хозяина. «Ага, еще один!» – подумал худой кочегар, подсчитывая в уме, скольких он уже пристроил на «Двери Люксэлит». Если считать со Севастопольцем, то будет человек пять, последним из которых был Август Дмитриев, который позвонил Аркадьичу вот точно так же внезапно и точно так же, потратив минут семь пустой болтовни, попросил кочегара замолвить словечко перед директором, что есть, мол, на земле одна личность по имени Август, которая ищет работу и была бы счастлива приступить к ней в любой день, но как можно раньше.