— Никаких загадок. Чтобы вы мне поверили, я скажу — продукты я вчера столкнула умышленно. Ребятам об этом говорить было нельзя: они бы не поняли.

— Я тоже не понимаю, — холодно сказал Алексей Палыч. — Я все время требовал прекратить поход, вы отказывались. Теперь вы утопили продукты, до предела усложнили положение детей, говорите, что хотите закончить поход, и заставляете его продолжать. Где ваша любимая логика?

— Она на месте, Алексей Палыч. Группа осталась без продуктов… Это единственный способ прервать поход, ничего не объясняя ребятам.

— Вы могли просто приказать им вернуться, как вчера приказали идти вперед.

— Я должна была бы это как-то объяснить.

— Вчера вы ничего не объяснили.

— Это разные ситуации. Когда были продукты, поход проходил нормально, то с какой стати его прерывать? Сейчас ситуация исключительная, объяснять ничего не надо. Выбор направления — право руководителя.

— Ну и выберите обратное.

— Это опасно, а для вас особенно.

— Для меня лично?

— Для вас и Бориса.

— Опять какие-то ребусы! — рассердился Алексей Палыч. — Что там, за это время — мины расставили?

— Там все осталось по-прежнему.

— В чем же тогда дело?

— Обратный путь для вас очень опасен…

— Да что вы все твердите как сорока: опасен, опасен… Выходит, я уже по своей земле не могу ходить! Что же вы сказки рассказывали о каком-то невмешательстве?! Дети голодные — невмешательство, мы с Борисом впутываемся в какую-то историю, ходим полураздетые — тоже невмешательство! У меня такое ощущение, что я все время хожу в дураках: чего-то не понимаю, чего-то не знаю… Вроде тупого ученика, которому и объяснять бесполезно. А я, как вам известно, учитель, моя профессия — обучать, а это потрудней, чем обучаться.

— Алексей Палыч, — сказала Лжедмитриевна, — я ведь сама всего точно не знаю. Знаю, что — невмешательство, знаю, что обратный путь опасен более всего для вас. Но я не могу знать предстоящие события: тогда исследование теряет смысл. Думаю, что в конце похода я буду знать больше, тогда расскажу…

Алексею Палычу показалось даже, что в голосе Лжедмитриевны звучит искреннее сожаление. Конечно, оно могло быть и притворным, чтобы утихомирить Алексея Палыча, чтобы он особо не бунтовал. Но ведь до сих пор без такого притворства она обходилась.

— Зачем мне это потом? — сказал Алексей Палыч, убавив громкость на двадцать два децибела. — Мне нужно знать, что делать сейчас.

— Идти вперед, — вздохнула Лжедмитриевна. — Больше ничего не остается. Я уже жалею, что послали именно меня.