Гоу-Гоу мгновенно распрямилась и сбросила с себя его ладонь. Она что-то сказала, чего я не разобрал, но его это не остановило. Он протянул к ней обе руки, намереваясь обнять. Одну из них Гоу-Гоу схватила, и я поначалу подумал, что она тянет его на себя. Так же решил и Ангел. Он засмеялся, и в его смехе проявилось возбуждение завоевателя. Думаю, он непоколебимо верил в то, что женщины не в силах перед ним устоять. Но она вдруг нагнулась и дернула его руку вперед, одновременно ее выворачивая. Результат был потрясающим: закричав от боли, он склонился набок и, перевалившись через нее, приземлился спиной на палубу.

Прежде чем я смог пошевелиться, из рубки выскочил Айан. Гоу-Гоу стояла и смотрела сверху вниз на поверженного неприятеля. Я не расслышал, что она ему говорила, но ее голос был полон ярости. Затем она отвернулась, едва не столкнувшись с Айаном, который, что меня немало удивило, не обращая никакого внимания на вяло шевелящегося на палубе Ангела, набросился на Гоу-Гоу:

— Ну вы и дура, девушка! Вы подумали о том, что он мог удариться головой о стальную плиту настила палубы или об угол люка? Прекращайте выпендриваться, — прибавил он после паузы, — а то наш поход может остаться без цели. Найдите своего мужа и скажите, что я хочу его видеть в рубке.

— Да с какой стати вы ее обвиняете? — возмутился я, пока она, плача, бежала от нас по палубе.

Он глянул на Ангела с выражением, близким к презрению, затем обернулся ко мне.

— Подумайте об этом сами, — сказал он и вернулся в рубку.

Можно ожидать, что после такого конфуза человек попытается скрыть его вспышкой ярости или по крайней мере ретируется в свою нору. Но не таков был Ангел. Быстрым, гибким движением он вскочил на ноги.

— Вот это девушка!

Подмигнув мне, он ушел с высоко поднятой головой и легкой улыбкой на лице, как будто ему понравилось то, как его швырнули на спину. И вечером за ужином он казался таким же непринужденным и обаятельным, как и всегда. А вот Гоу-Гоу молча сидела, глядя угрюмо и замкнуто.

Тот вечер мог бы стать особым, поскольку на закате в отсутствие ветра окруженное льдами море было настолько спокойным, что напоминало гладкий свинец, и мы, пришвартовав «Айсвик» к ледяному полю, спустились вниз. То был первый раз после Ушуайи, когда мы все вместе уселись ужинать. Нильс открыл бутылку красного чилийского вина, но даже она не смогла разрядить тяжелую атмосферу, повисшую над столом. Тогда я это объяснил осознанием того, что мы приблизились к тому моменту, когда должны будем выйти на лед, возможно, даже застрянем тут на всю зиму. Но теперь, оглядываясь назад, я думаю, что причина была гораздо серьезнее, чем просто нервное напряжение. У каждого из нас была своя собственная, совершенно иная, чем у других, причина молчать, сидя за столом в кают-компании стоящего посреди ледяной пустыни корабля.