— Ну, так вы не можете его там оставить. Мы потом пойдем туда и выпустим бедолагу…

— Вы не понимаете! — воскликнул он чуть ли не в истерике.

— Чего я не понимаю, дружище?

— Ничего. Ничего. Вы ничего не понимаете.

И тогда Эдуардо прорвало. Айан наконец до него достучался. Скорлупа более чем двухлетнего отшельничества дала трещину, и, начав говорить, Эдуардо уже не мог остановиться даже при том, что свою исповедь вел на неродном языке. Слова лились из него потоком, складываясь в ужасающую историю, начинавшуюся в Портон-Дауне и Монтевидео, получившую продолжение в одиночной камере в Escuela Mecánica и лагерных бараках к востоку от Ушуайи, закончившуюся плаванием «Андроса». Веллингтон оказался прав — это был «Андрос», а рейс в Южный океан, совершенный переоборудованным фрегатом, следует отнести к самым необычайным и ужасающим, что имели место в истории судоходства.

Эдуардо схватили в Монтевидео, и, только оказавшись на борту фрегата, он начал понимать причину своего заточения. Все узники тех бараков, на которые мы наткнулись, были леворадикальными активистами, последователями Че Гевары, и составляли наиболее убежденную и деятельную часть «исчезнувших». Большинство их, по-видимому, были убиты и утоплены в глубоком болоте в горах за лагерем. Двадцать семь человек оставили, чтобы погрузить на «Андрос», в носовую часть трюма. Овцы уже находились там, в кормовом отсеке. Он вспоминал их беспрерывное жалобное блеяние.

— Будто крики неприкаянных душ.

Он не был помещен в трюм вместе с остальными. Его поселили в каюте, в которой мы сейчас находились. Именно тогда Эдуардо выяснил, что организатором всего этого предприятия явился человек, выдающий себя за его брата, совершивший поджог семейного магазина Гомесов в Буэнос-Айресе и убивший его отца.

— Сами понимаете, у меня нет доказательств, неопровержимых доказательств, но я в этом уверен. То не было самоубийством. Он убил моего отца.

И далее он прибавил, очень медленно произнося слова:

— Но вы не поэтому не должны выпускать его из трюма. Тут кое-что совсем другое. Слушайте дальше.

Он неожиданно вскочил на ноги и, разволновавшись, снова затараторил повышенным, на грани истерического, голосом:

— Теперь он мертвец, вот в чем дело. И вы тоже будете, если приблизитесь к нему, и все мы.

И, продолжая тем же возбужденным тоном, он перескочил на нечто, виденное им в детстве в оперном театре Буэнос-Айреса.

— То была оперетта, в английском духе, и в ней говорилось что-то о соответствии наказания преступлению.

Он дико захохотал, глядя в окно на тускло сияющую в звездном свете белизну пакового льда.