На каменном выступе над кроватью лежала подзорная труба и деревянный футляр из тикового дерева – наподобие того, в котором Зуга держал секстант и хронометр, но старый и поцарапанный; рядом стояла жестяная коробка с вмятинами по сторонам.

Последний раз Робин видела эту жестянку в кабинете дяди Уильяма в Кингс-Линне. Отец вытащил из нее бумаги, разложил на столе и склонился над ними; очки в стальной оправе сползли на кончик крючковатого носа. Размышляя, он подергивал себя за густую рыжую бороду.

Робин сдавленно вскрикнула, прошмыгнула мимо старухи, сидевшей у костра, и опустилась на колени у грубой кровати.

– Папа! – От волнения голос сорвался. – Папа, это я, Робин!

Меховая накидка не шелохнулась. Робин протянула было руку, но остановилась на полпути.

«Он умер, – горестно подумала она. – Я опоздала!»

Она заставила себя коснуться вонючей груды ветхих мехов. Груда просела, и лишь через несколько секунд Робин поняла, что накидка случайно приняла форму человеческого тела.

Сбитая с толку, Робин повернулась к женщине-каранга. Та стояла у костра и бесстрастно смотрела на нее. Маленькая Джуба опасливо жалась к дальнему краю площадки.

– Где он? – Робин широко развела руками. – Где Манали?

Женщина опустила глаза. Робин озадаченно посмотрела на нее и перевела взгляд вниз, на нелепую фигуру, скорчившуюся возле костра.

Грудь сжал ледяной обруч, сердце замерло. Робин собрала все силы, заставляя себя шагнуть вперед.

Лицо женщины ничего не выражало. Она не поняла заданного по-английски вопроса и выжидала с бесконечным африканским терпением. Робин хотела было вновь обратиться к ней, как вдруг живой скелет у крошечного дымного костра начал раскачиваться из стороны в сторону, невнятно напевая дребезжащим старческим голосом нечто вроде магического заклинания.

Прислушавшись, Робин различила шотландский акцент и слова – бессвязные и неразборчивые, они складывались в порядком искаженный двадцать второй псалом:

– Да, я иду долиною смертной тени, но не убоюсь зла…

Пение прекратилось так же внезапно, как началось. Хрупкая фигура перестала раскачиваться и застыла в неподвижности. Женщина наклонилась и бережно, как мать, раздевающая ребенка, откинула меховую накидку с головы и плеч сидящего.

Фуллер Баллантайн весь иссох, лицо его огрубело и покрылось морщинами, как кора старого дуба. Казалось, дым костра въелся в кожу, собрался в складках и покрыл лицо сажей. Волосы на голове и подбородке повылезали пучками, словно от какой-то отвратительной болезни, а те, что остались, совсем поседели, окрасившись в табачно-желтый цвет в уголках рта.