От болезни почти все зубы сгнили и выпали, горло и нёбо покрылись характерными бляшками. Робин отпустила челюсть, позволяя отцу закрыть изъеденный болезнью рот, и осторожно дотронулась до переносицы, ощутив мягкую податливость кости и хрящей. Сомнений не оставалось: болезнь зашла очень далеко и давно поразила некогда могучий мозг. Сифилис в конечной стадии, потеря рассудка и общий паралич – недуг, неизбежно ведущий к смерти безумца.

Ужас и отвращение Робин быстро сменились состраданием врача, глубоким сочувствием, присущим тем, кто свыкся с человеческим слабостями и легкомыслием и умеет их понимать. Стало ясно, почему отец не повернул назад, когда запас жизненно необходимых лекарств подошел к концу. Полуразрушенный мозг не распознал опасности, которую отец так подробно описывал.

Робин поймала себя на том, что молится. Слова приходили легко, будто сами собой: «Господи, суди его таким, каким он был, суди по его деяниям во имя Твое, не за мелкие грехи, а за великие подвиги. Узри его не жалким и разбитым созданием, а сильным и полным жизни, несущим безропотно долю свою».

Молясь, она приподняла укрывавшую ноги тяжелую накидку, зажмурившись от резкой вони. Джуба с женщиной каранга еле удерживали сопротивлявшееся тело.

Робин осмотрела ноги и поняла еще одну причину, по которой отец остался здесь: он не мог уйти – бедренная кость была сломана в нескольких местах. Возможно, сломалась и хрупкая шейка бедра. Переломы, по-видимому, не срослись как следует, и грубо сработанная деревянная шина особой помощи не принесла – вероятно, ее наложили слишком туго, и глубокие гнойные язвы разъели тело до самой кости. От них и исходил густой запах разложения.

Доктор поспешно прикрыла отца до пояса. Без лекарств и инструментов она ничего не могла сделать и лишь причиняла больному боль и унижение. Отец вырывался, мотал головой и вопил, как капризный младенец, широко разевая беззубый рот.

Женщина склонилась над ним, подняла темную тугую грудь и сдавила пальцами сосок, потом остановилась и робко, жалобно взглянула на доктора.

Робин поняла. Опустив глаза, она повернулась к выходу из пещеры.

– Я пойду за умути. Вернусь вечером.

Младенческие вопли за спиной сменило тихое довольное причмокивание.

Робин спускалась по крутой тропинке при свете луны и не находила в душе ни стыда, ни гнева. Ее переполняла жалость. Фуллер Баллантайн завершил круг и впал в детство, вот и все. Робин чувствовала горячую благодарность к женщине каранга, искренне поражаясь ее верности и самоотверженности. Сколько же времени она оставалась с отцом после того, как все причины быть вместе исчезли?