Все радостно закричали, выражая согласие послушать Орма, и тот поднялся и сказал, что рассказ его будет простым и кратким. Тут Гудмунд вскочил, завопив, что не желает слушать ни слова.

— Мы давно уже с Ормом примирились, — выкрикнул он, — и нечего вспоминать о том, что было. Подождите немножко: я вспомнил об одном человеке, с которого я еще не собрал серебро, и сейчас я мигом донесу вам недостающее.

Он заспешил в свой лагерь. Но многие еще продолжали выкрикивать, что с удовольствием послушают рассказ Орма. Однако тот возразил им, что ничего говорить не будет, и пускай они попросят об этом кого-нибудь другого.

— Гудмунд говорит правду, — сказал он, — мы давно уже с ним примирились. Зачем же мне обижать его без нужды, когда он и так уже отправился за серебром, опасаясь, как бы я не рассказал эту историю? Я и вспомнил-то об этом лишь потому, что мудрый Соне сам заговорил об этом деле.

Не успел он произнести этого, как явился запыхавшийся Гудмунд, неся с собой недостающее серебро. Токе взвесил его долю, все оказалось правильно. А потом Угге передал в руки Глуму и Аскману две трети требуемого выкупа. Они же, в свою очередь, признали в похитителях своих дочерей славных и невиновных зятьев. Последняя треть выкупа, которая оставалась за Слатте и Агне, могла быть выплачена с отсрочкой, после зимы, чтобы вернуть ее в меховых шкурках.

Но как только все уладилось, Улоф Летняя Птичка заявил, что он все же охотно послушал бы историю Орма, когда тот уломал Гудмунда. Все выборные громогласно поддержали его, и даже сам Угге взял слово.

— Поучительные истории, — сказал он, — полезно бывает послушать, а эту историю я что-то не слышал. Возможно, Гудмунд и против, чтобы мы узнали, что же тогда приключилось. Но ты, Гудмунд, должен понять, что доставил нам немало хлопот в этом деле, и мы заплатили за тебя треть выкупа, хотя ты и сам бы справился с этим. И ради такого количества серебра ты должен согласиться на то, чтобы история была рассказана всем. Если хочешь, расскажи нам ее сам, а Орм сын Тосте просто поможет тебе, если ты что-нибудь забудешь.

Гудмунд пришел в ярость и начал выть. У него это было старой привычкой. Вот почему его иногда называли Ревун. Он втянул голову в плечи, затрясся всем телом, замахал кулаками и завыл, как оборотень. Тем самым он надеялся, что его воспримут как берсерка, и в молодые годы ему иногда удавалось запугать людей. Но теперь все было напрасно. И чем больше он завывал, тем больше все вокруг смеялись. Внезапно он умолк и огляделся вокруг.

— Я очень опасен, — сказал он. — Лучше меня не выводить из себя, а то пожалеете.