Бен-Рой снова сжал ей пальцы. Затем привстал, перегнулся через стол и поцеловал в макушку.

– Спасибо, что ты такая.

– Спасибо, что ты такой. Пусть даже самый несносный из всех мужчин, каких я только встречала.

Бен-Рой усмехнулся и уселся обратно на стул. Его взгляд скользнул по экрану телефона. Просто чтобы проверить.

– Ешь, – сказала Сара. – Иначе чолнт придется подогревать.

Лабиринт

Халифа понятия не имел, сколько времени просидел в тупике, уронив голову на колени и обхватив ноги руками. Его охватило отчаяние, такое же всепоглощающее, как темнота в шахте. Может быть, пару минут, может быть, пару часов. Или даже пару дней. Под землей время не имеет значения.

Но он все же расцепил пальцы и заставил себя подняться. Мгновение постоял, и из глубин его памяти всплыла фраза – совет, который он сам дал человеку в положении почти таком же безнадежном, как это: «Верьте в Бога, мисс Маллрей. Верьте во что угодно. Только не впадайте в отчаяние».

Повернулся и начал снова ощупывать каменную преграду в конце тоннеля. Сверху вниз, из стороны в сторону. Неприступная от начала века и такая же непроходимая, как тогда, когда он на нее натолкнулся. Ни трещины, ни бреши, никакой возможности обойти. Мертвый тупик. Во всех смыслах этих слов.

Он стукнул кулаком по камню. Если бы события развивались в кинофильме, подумалось ему, то в этот момент открылась бы какая-нибудь потайная дверь. Но теперь ничего подобного не случилось, и Халифа повернул назад, методично ощупывая стену от пола до потолка в надежде, что существует один шанс на миллион, что он пропустил боковой проход. Хотя понимал, что этого не могло быть: стены слишком близко отстояли друг от друга, чтобы даже в кромешной темноте он не почувствовал отверстия. И все же любое действие казалось лучше, чем сидеть и, считая минуты, часы и дни, ждать, когда за ним наконец придет смерть и избавит от мучений. Наверное, так считал Самюэл Пинскер, но Халифа не хотел умирать, как англичанин. Он вообще не хотел умирать, и точка.

Выработав своеобразный ритм, он делал шаг вперед, опускался на колени, ощупывал стены, затем поднимался на цыпочки и дотрагивался до потолка. Снова несколько сантиметров вперед, на колени, ладони прижаты к камню, ощупывают путь…

Не было необходимости так тщательно, до миллиметра, исследовать проход, но методичность необъяснимо успокаивала. И еще: своей медлительностью продвижения к главной галерее он отдалял момент, когда раз и навсегда пришлось бы признать, что он обречен. Надежда жила, пока еще оставалась стена, которую он ощупывал. Крохотная, но все-таки надежда. Вот когда стена кончится, а выход не будет найден, можно предаваться отчаянию.