– Я не могу дать вам гарантий, – ответил он.

Петросян сверлил его взглядом. За окном зазвонил колокол. Старик помолчал, затем кивнул.

– Рад это слышать. Как вам известно, мой опыт общения с израильской полицией не из приятных. Но вы, я чувствую, порядочный, честный человек. Прежде чем закончится ночь, эти качества подвергнутся испытанию. Но чтобы вас подбодрить, могу заверить, что девочке ничем не повредили.

– Вы отведете меня к ней?

– Вы, вероятно, забыли, что я под домашним арестом и мне не позволено покидать территорию храма.

– Я за вас поручусь.

Архиепископ немного подумал, поднял телефонную трубку и набрал номер. Коротко с кем-то переговорил – как догадался Бен-Рой, на армянском языке. Вернул трубку на место, встал и пригласил детектива следовать за собой.

– Пошли. И не забудьте, что было сказано о порядочности и чести.

Они покинули кабинет и направились вниз по лестнице.

Она появилась на территории храма пять недель назад. Из ниоткуда. Измученная, напуганная. Израильское правительство собиралось ее депортировать. Выслать в Армению прямо в руки тех, кто ее сюда доставил. Она была в отчаянии и умоляла дать ей убежище.

– Мы здесь одна семья и заботимся о своих. Девушка и так настрадалась сверх всякой меры. Мы не могли от нее отступиться. Считали своим долгом ей помочь.

Архиепископ объяснял это Бен-Рою, пока они под гулкое эхо своих шагов шли по пустынным, узким улочкам Армянского квартала.

Воски поместили в надежный дом и охраняли. В первую очередь от израильских властей. А после убийства в соборе и от тех, кто покусился на жизнь журналистки.

– Госпожа Клейнберг догадалась, что если девушка куда-то убежит, то только к своим соплеменникам, – продолжал Петросян. – Она позвонила мне и спросила, не знаю ли я, где Воски, и не может ли она с ней встретиться. Скажи я ей правду, возможно, журналистка осталась бы в живых. Но я не сказал. Наоборот, все отрицал. Тогда она зачастила в собор, появлялась в округе – надеялась самостоятельно выследить девушку. Ее смерть, как я говорил, на моей совести, но у меня не было выбора. Клейнберг не из нашей общины, и я понятия не имел, можно ли ей доверять.

На перекрестке в конце улицы Святого Иакова они повернули направо, на улицу Арарат. Над их головами послышался царапающий звук: это карабкался на стену напуганный появлением прохожих кот.

– Вы вспомнили фамилию Клейнберг, когда она позвонила? – спросил Бен-Рой. – Не забыли, что в семидесятых годах она своей статьей погубила вашу карьеру?

Петросян сгорбился.

– Конечно, вспомнил. И поверьте, не держал на нее зла. Сам нагрешил. Вина была моя, и никого другого. Она выступила всего лишь глашатаем, объявившим о моей вине. Я сильно горевал о ее смерти.