Она твердо решила продолжать геологоразведочные работы, надеясь убедить главк в необходимости разведки и зимой, когда можно будет бурить на закованной льдом реке. В докладной записке, которую она составила уже в Тюмени, Ирина доказывала, что именно в зимнее время нужно организовать разведочное бурение на реке и на основе полученных результатов определить масштабы дальнейших изыскательных работ.

Управляющий, прочитав докладную Ирины, молча протянул ей несколько листков бумаги с машинописным текстом. В глаза бросились строки:

«Разведочное бурение на Тавде ликвидировать…»

«Разведочное бурение на Тавде ликвидировать…»

— Здесь речь идет о Тавде, — глухо сказала Ирина. — А я говорю о Шаиме.

— Закончим войну, — устало сказал управляющий, протирая запотевшие стекла очков, — вот тогда, возможно, возьмемся и за Шаим. Хотя, как утверждает Шестопалов…

— Ваш Шестопалов — предатель! — гневно перебила Ирина.

— Как можно бросаться такими словами? — все так же невозмутимо спросил управляющий.

— Ладно, — вздохнула Ирина. — Только попомните мои слова: нефть из Шаима придет в Тюмень, пусть в двадцать первом веке, а придет!

— Придет, — согласно кивнул управляющий. — Придет, если имеется в наличии.

— А вы тоже… осторожный, — процедила Ирина.

— Вот что, — сухо произнес управляющий. — С меня довольно…

— А он и в самом деле предатель, — как бы удивляясь тому, что раньше могла думать об Игоре иначе, тихо сказала Ирина.

— Не смею вас задерживать. — Управляющий дал понять, что разговор окончен.

Ирина вышла на улицу взволнованная. «В Москву, только в Москву!» — как об окончательно решенном, твердила она с таким упрямством, будто кто-то пытался отговорить ее от этой поездки.

В Тюмени шел осенний затяжной дождь. Небо заволокло сизыми снежными тучами. Мокрые листья плавали в лужах. По деревянным тротуарам стегали холодные дождевые струи.

Ирина поежилась: как никогда прежде, ей стало страшно от одиночества, неприкаянности, от искушения согласиться с теми, кто не верил в сибирскую нефть. Чувство страха охватило сердце еще в тот миг, когда, переступив порог своей тюменской квартиры и заглянув в почтовый ящик, не обнаружила в нем ни одного письма. Ей никто не писал. Да и кто мог писать? С первою дня войны от Семена ни строчки…

Легостаев… Она вдруг остановилась на перекрестке, пораженная не тем, что думает о нем, Легостаеве, а тем, что в сотне шагов от этого перекрестка — та самая школа, в которой размещается госпиталь — его госпиталь. Впрочем, какое это имеет значение? Госпиталь, конечно, на месте, а Легостаева в нем давным-давно уже нет.