– Великолепно! Но если вы не рискуете дотрагиваться до насекомых, обвините хотя бы в лицо того, кто их разводит. В самом деле, государь, можно подумать, что Филипп Орлеанский – солнце.

– Вот как! – вскричал король, хлопнув в ладоши. – Вот мы и добрались до Филиппа Орлеанского! Ну, что ж, ссорьте меня с ним!

– Хорошенькое дело, государь! Поссорить вас с вашим врагом!

Король пожал плечами.

– Вот видите, как вы все перетолковываете, – проворчал он. – Герцог Орлеанский! Вы на него нападаете, а он прибыл из Парижа в Версаль в мое распоряжение, чтобы сражаться с мятежниками. Филипп Орлеанский – мой враг! В самом деле, сударыня, вы испытываете к нему просто непостижимую ненависть.

– Да знаете, почему он здесь появился? Потому что боится, как бы среди всеобщего замешательства о нем не позабыли, потому что он трус.

– Опять вы за свое, – укорил король. – Он трус, который это все затеял. Вы велели написать в своих газетенках, будто он испугался при Уэссане[156], вы хотели его опозорить. Это была клевета, сударыня. Филипп не испугался. Филипп не сбежал. Если б он пустился в бегство, то не был бы Орлеанским. Они все люди отважные, это всем известно. Глава их семейства, который был, казалось, скорее потомком Генриха Третьего, чем Генриха Четвертого, был смелым человеком, несмотря на маршала д’Эффиа и шевалье де Лоррена[157]. Он бросил вызов смерти в битве при Касселе. Конечно, регента[158] можно упрекнуть кое в чем в рассуждении нравственности, но он дрался при Стенкерке, Нервиндене и Альмансе как простой солдат. Давайте будем лучше недооценивать его заслуги, если вам угодно, сударыня, но и напраслину возводить не станем.

– Ваше величество готовы оправдать всех революционеров. Вы еще увидите, что вам придется заплатить за это. Если я и жалею о падении Бастилии, то только из-за него: мне обидно, что в нее сажали преступников, а он там так и не побывал.

– Ну, если бы герцог Орлеанский сидел в Бастилии, хорошо бы мы сейчас выглядели, – заметил король.

– А в чем дело?

– Вы же знаете, сударыня, что народ носил по улицам его бюст и бюст Неккера, увенчанные цветами.

– Знаю.

– Это значит, что, выйдя из Бастилии, Филипп Орлеанский стал бы королем Франции, сударыня.

– Должно быть, вы и это находите справедливым, – с горькой иронией уронила Мария Антуанетта.

– Еще бы! Пожимайте плечами, сколько вам будет угодно. Чтобы правильно судить о других, я становлюсь на их точку зрения. С высоты трона народ не разглядишь, поэтому я спускаюсь до него и задаю себе вопрос: будь я горожанин или сельский житель, неужели бы я стерпел, что сеньор считает меня своим товаром наравне с коровами и курами? Будь я землепашцем, разве смог бы я снести десять тысяч голубей сеньора, каждый из которых склевывает ежедневно по десять зернышек пшеницы, овса или гречихи, то есть в общей сложности около десяти буасо[159] моего кровного барыша; смог бы я снести его кроликов и зайцев, объедающих мою люцерну, его кабанов, вытаптывающих мою картошку? А его сборщики податей, отнимающие у меня десятину, а он сам, ласкающий мою жену и дочерей, а король, забирающий моих сыновей на войну, а священник, в минуту гнева призывающий проклятия на мою душу?..