Филипп вытер мокрой ладонью лицо — очень устал в пути, — протяжно и трудно вздохнул, пожал жесткой и широкой рукой руку Марии Семеновны, поклонился, сказал:

— Прости, если когда обидел. И на будущее прости! — Поклонился снова и вышел.

Мария Семеновна покачала головой, пожалела ночного путника, подивилась его непонятной речи и долго еще смотрела с крыльца, как постепенно таял в темноте силуэт человека. Иляшев шел вдоль берега, будто торопился перегнать буйную бегучую воду. Вдруг остановился, крикнул:

— Начальница здесь не была?

— Это Варвара Михайловна? Нет. А разве она с приисков вышла?

Иляшев не ответил. Он усмехнулся про себя, глядя в темную воду. Такая же темная вода была перед Христиной, и ничего не видела девушка в ней. Зла, очень зла была на Христину начальница, если даже не сказала, что уходит с ее дороги. И охотник прибавил шагу.

Он и на самом деле торопился перегнать бегучую воду. На рассвете он увидел первый плот на посиневшей реке: восемь связанных бревен, стог сена на них, огонек на глинобитном основании, человека у огня.

— Эй, на плоту! — крикнул Иляшев.

— Живы на плоту! — отозвался человек.

— Диковинку не обогнали?

— Она меня обогнала на плесе, ночевать не осталась. Куда торопишься, Филипп Иванович, подойди к мыску, я тебя на плот возьму.

— Вести несу, бежать надо.

— Ну, ин мир доро́гой!

— Прощай!

Плотик остался позади, но еще долго видел его Иляшев, взбираясь на голые скалы. И бранил себя, что совсем разучился ходить. Даже добрая весть не прибавляет силы.

На Чувале он узнал, что Христина еще вчера уехала на катере леспромхоза в нижний город, — там ее ждут учиться. Заметив, как потускнел лицом старик, люди забеспокоились, не случилось ли чего в верховьях, не надо ли что передать Диковинке. Кто-то вызвался спуститься на Велс, к телефону, передать весть, — долог ли путь в сорок верст для доброго человека!

— Не надо, — сказал Иляшев.

С Чувала он спускался не торопясь, с попутными лодками, с плотовщиками, что гнали последние плоты с оружейной болванкой на понизовые военные заводы. Будто что-то оборвалось в душе старика, когда он узнал, что была рада Диковинка уехать, была веселая и довольная в час отплытия.

Никто не шел по осенним рекам снизу вверх, люди торопились из лесов к теплу, не у кого было спросить, успела ли Христина к пароходу или ждет следующего. Да и не хотелось Иляшеву спрашивать об этом. Пусть будет, как хочет судьба!

Все лето не был Иляшев на реке и теперь с удивлением смотрел, как буйно жила она в последние дни перед льдом. Останавливаясь на ночлег в охотничьих избушках или на лесопунктах, видел Иляшев много пришлого народу. В иной избушке ночевало по двадцать — тридцать человек: плотовщики, сеновозы, лямочники, поднимавшие на дальние участки последние барки с продуктами. Вниз шли плоты елового леса на бумажный комбинат и кошели березовой болванки с участков Луниной на оружейные заводы, на лыжные фабрики. В одном месте перегнал Иляшев целую матку плотов из разобранных срубов. На плотах горками лежали косяки дверей, наличники для окон, рамы, простенки. Это гнали срубленные в верховьях дома для Сталинграда.