– Господи, дорогой друг. – Дон Эрмес кладет руку на плечо адмирала. – А что, если вас убьют?
– Тогда вам придется одному продолжать поиски «Энциклопедии».
Брингас приосанивается, напыщенно и пафосно.
– В этом случае, сеньор, вы всегда можете положиться на меня. Я к вашим услугам!
– Bидите? – Дон Педро, глядя на библиотекаря, с легкой иронией указывает кивком на аббата. – Нет худа без добра. У вас замечательный помощник.
– Не нахожу причины для радости. Я все равно ничего не понимаю.
– Чего именно вы не понимаете?
– Перемены в вашем поведении. Вашу необъяснимую готовность участвовать в этом безобразии.
Свет фонаря освещает мягкую и печальную улыбку адмирала. Сейчас кажется, что между ним и доном Эрмохенесом пролегла пропасть.
– А вам не приходило в голову, что мне самому хотелось сразиться на дуэли?
Парижская дуэль застала меня врасплох, поскольку о ней ни слова не упоминалось в протоколах, составленных секретарем Палафоксом, которые я изучил первым делом. Ни Виктор Гарсиа де ла Конча, ни дон Грегорио Сальвадор, ни кто-либо еще из академиков, которые беседовали со мной об этом деле, не смог этого подтвердить. Однако письмо, которое я обнаружил среди бумаг, предоставленных мне Хосе Мануэлем Санчесом Роном, не оставляло сомнений. Клочок бумаги, исписанный рукой дона Эрмохенеса Молины и прояснявший эти события, – это было предпоследнее письмо из тех, что библиотекарь написал из Парижа, – не слишком изобиловал подробностями. Возможно, существовало другое письмо, более содержательное; в таком случае оно было уничтожено, предположил я, чтобы избежать ответственности и непредвиденных последствий. Что касается сохранившегося документа, сперва я подумал, что плохо разбираю затейливый почерк дона Эрмохенеса, однако после повторного прочтения стало совершенно очевидно: дуэль состоялась. В своем письме, написанном уже после того, как адмирал и Коэтлегон сразились на шпагах, о ней говорилось очень уклончиво; с другой стороны, осмотрительность вполне логична в том случае, когда речь идет о происшествии, которое как во Франции, так и в Испании Карлом Третьим объявлено тягчайшим преступлением: