Я ответил:

— Не надоело?

— Могу приказать.

Но он не приказал, да и не мог этого сделать. Он подошел к Гриве:

— Не задело?

— Прожужжало над ухом.

Грива был ранен легко. И лейтенант так понял. Возвратившись к верхней амбразуре, Алешкин пробурчал:

— Ни черта не пойму, взошло ли солнце?

— Пожары погаснут, тогда поймем.

Я спросил Гриву:

— В плечо, что ли?

— Все в норме, кажись, в мякоть.

Алешкин приказал занять свои места. У меня были две гранаты и автомат, и я тоже приготовился к бою. И тут Алешкин, подойдя ко мне, строго потребовал:

— Пока не поздно, немедленно уходи отсюда. Сейчас начнется, слышишь?

— Не начнется! Что они, бешеные, что ли?! — утверждал я.

За железной дверью послышался плач немочки. Алешкин повернулся к Шнуркову:

— Да пойди и успокой ее.

Шнурков ушел, но быстро возвратился.

— Размочил сухарь, она не берет, — сказал Шнурков. — Я ей «Варюха, Варюха», а она смотрит на меня, как мышонок на сиамского кота.

— Сходи, — сказал мне Алешкин, — и накорми…