Воодушевленные успехом, паши весело переговаривались. Никто не сомневался, что завтра их отряды вступят в Вену.

Арсен и Ненко на правах личных чаушей сердара входили в его свиту. Они стояли поодаль, но слышали каждое слово. И слова эти распаляли их сердца.

– Я убью его! – прошептал Арсен.

– Ты что, опять за свое? – неодобрительно глянул на него Сафар-бей.

– Если завтра он возьмет Вену, то сразу прикажет доставить сюда Златку… Я не допущу этого!

– И сам погибнешь!.. Он никогда не бывает один. Телохранители стерегут его, не сводя глаз.

– Как-нибудь улучу минуту…

– И чего достигнешь? Златка и весь его гарем перейдут к наследникам – у него есть сыновья. Они продадут наложниц в рабство. Султан назначит другого сердара, которому мы станем не нужны, и он отправит нас в передовые отряды, где мы быстро сложим головы. Кто тогда поможет Златке? Твоей и моей отчизне? Нашим родным и близким?

Арсен нахмурился и долго молчал. «Конечно, Ненко прав. Уничтожить Кара-Мустафу можно только ценой собственной жизни. Нет, надо найти какой-то другой путь». Вздохнув, он сказал:

– Понимаю, Сафар-бей. Но как вспомню Златку, сердце разрывается от боли, и я становлюсь сам не свой. Злость затмевает разум.

– Молодость часто бывает безрассудна. По себе знаю. Как твой чауш-паша, я запрещаю тебе что-либо подобное затевать. Думай не только над тем, как уничтожить Кара-Мустафу, а прежде всего, как помешать осуществлению его кровавых планов!

– Легко сказать – думай! Что сейчас придумаешь?

Они умолкли и грустно смотрели на сизый дым пожарищ, на старые, кое-где разрушенные временем валы австрийской столицы. Действительно, положение венцев казалось безнадежным.

Но вот великий визирь тронул коня. Пышная кавалькада двинулась назад в лагерь. Арсен с Ненко заняли в ней свои места и на протяжении всего пути не проронили ни слова.

2

2

Тихая ночь. Звездная, но безлунная и потому темная.

Молодой подмастерье из цеха пивоваров Ян Кульчек стоит на городской стене на часах и всматривается в мерцающие огоньки, которые друг за другом затухают в турецком лагере. Душа у него не на месте: это первая в его жизни война, в которой ему приходится принимать участие. Да еще какая война! Здесь – либо жизнь, либо смерть. Скорее – смерть…

Правда, врагов сейчас не видно, но целые гирлянды огней, опоясывающие город, напоминают, что они здесь, поблизости, и, может быть, в это самое время готовят подкопы, закладывают в них порох, чтобы сделать проломы в стенах и с восходом солнца ринуться в них неудержимым потоком.

Ян Кульчек пытается сосчитать эти огни, но быстро сбивается – их здесь не десятки, не сотни, а тысячи. Ему становится жутко.