* * *

Я уже не знаю, что и думать.

Мне понятно, что вступаю в неравную схватку, которая легко может закончиться моим поражением, по-настоящему я ни на кого рассчитывать не могу, потому что у моих мужичков, пускай и верных, нет моей мотивации. Они сражаются не за свой прииск и, подозреваю, что при первых же серьезных неприятностях меня бросят на произвол судьбы. Смерти я не боюсь, но сама мысль о том, что Герман мог бы меня пережить, не дает мне покоя.

С другой стороны, даже если бы мне все и удалось, ситуация безвыходная. Сто лет назад я мог бы вступить в бой и, располагая нужным числом людей, даже отомстить, пускай даже ценой того, что утопил бы всю страну в крови. Но в 1983 году у меня нет ни малейшего шанса; когда за мной погонится Интерпол и повсюду распространят требования о моей выдаче, я нигде не буду в безопасности. Именно в этом и заключается темная сторона цивилизации; за совершенное на северном полушарии, человека разыскивают даже в южном, а ликвидация семейки экс-президента никогда мне не простится.

В связи со всем вышесказанным, этим сволочам я отомщу, но так, чтобы никто и ничего не смог мне сделать, даже после моей смерти.

* * *

Решение сложное, но наилучшее из возможных.

Я отсылаю Ксионару к семье, давая на прощание все подарки, которые только мог купить. Мое сердце сжимается при мысли, что мне придется прервать этот союз, который так прекрасно начинался; с моим гаремом так ничего и не вышло.

Я закрываю прииск, который поверяю опеке Пунтаренаса. Наступил май 1983 года. За шесть месяцев мы добыли вручную двадцать три килограмма золота на пространстве в два десятка квадратных метров. Я уезжаю в печали, так как мне кажется, что больше всего этого не увижу.

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

— Не двигаться, полиция!

Два типа, только что пьющих кока-колу за соседним столиком в патио гостиницы «Поас», неожиданно становятся передо мной.

— Дон Хуан Карлос?

— Да.

— Паспорт, пожалуйста.

Я машинально нагибаюсь, чтобы вытянуть паспорт, который, как обычно, находится у меня в сапоге. Тут же возникает паника: оба типа отпрыгивают в стороны и вытаскивают пушки. Отовсюду выбегают следующие и целят в меня из автоматов. Патио гостиницы «Поас», где я ожидал знакомого, внезапно заполняется людьми. Половина «посетителей» стоит и целится в меня. Другие мусора, в гражданском, вбегают через входные двери, а перед гостиницей раздается писк шин тормозящего воронка. Следует признать, что ловушка была неплохо насторожена, но меня, похоже, несколько переоценили.

Здесь их больше дюжины — трясущихся от страха и целящихся в меня — а я один и без оружия. Им-то об этом неизвестно, потому атмосфера ужасно напряженная; я стою, не шевелясь, прекрасно понимая, что любое движение может стать для них поводом нафаршировать меня свинцом: эти маленькие мусорки чертовски нервничают; тут следует заметить, что эти три года, проведенные мною в джунглях, где я дал выход своим безумствам и любви к насилию, не прошли бесследно, а моя все так же обритая голова тоже не вызывает доверия ко мне. Они боятся гораздо сильнее, чем я, потому-то я позволяю им, нацелив свои пушки мне в спину, без всякого сопротивления провести меня к машине. Этим ясным утром 18 февраля 1984 года имеет место мой восемнадцатый арест в Коста Рике: это акт III, сцена XVIII спектакля «Quebrada del Frances», и свою роль я знаю напамять.