– Тут ещё мятеж франков, этого Криспина, – другой Никифор, Вотаниат, устало потёр глаза.

У Романа Диогена было мало сторонников, и ещё меньше единомышленников и друзей, но вот эти два Никифора – Вриенний и Вотаниат, были одними из них. Им он доверял целиком и полностью, и всегда надеялся, что на них он может положиться и довериться им.

– Подавим… Франков не так много… А Дуки… Мне нужна победа! Победа над турками! Чтобы я вернулся в Константинополь триумфатором! И тогда, я заткну рты всем! Заставлю замолчать всех недовольных, а Дуков, отправлю в ссылку! Подальше от Константинополя.

Захватив Белую крепость, нормандцы и скутарии (половцы, оставшись без предводителя, ушли выбирать нового) ограбили окорестности, обложили данью немногочисленных армянских поселян и пастухов, и совершали рейды вглубь территории, свозя сюда всю захваченную добычу.

– Вот это жизнь! – довольный Бертран Жиру отправил в рот большой кусок овечьего сыра, следом за ним кусок свиной колбасы, и запил всё это молодым вином. – И никаких над тобой начальников, которые командуют и приказывают не знамо что! Живи, и радуйся! – с набитым ртом говорил он.

Напротив него, улыбаясь, сидел Роберт Изиньи, держа за талию, маленькую и хрупкую тринадцатилетнюю армянскую девочку, намедни захваченную в одном из селений.

– Давай сыграем, Роберт, – прожевав, сказал Жиру. – Ставлю вот этот перстень с рубином, против этой молоденькой сучки.

Улыбка сошла с лица Изиньи, и он потрогал рукой золотую цепь, висевшую у него на шее, коснулся пальцами рукояти меча, усыпанного драгоценными камнями.

– А-а-а, на что мне твои цацки! Ставь девку! Будет ублажать меня и греть ночами! – хохотнув, пророкотал Жиру, оглядывая накрытый стол и выбирая, чтобы ещё ухватить.

Золота, серебра, драгоценных камней, дорогих тканей и роскошной одежды у них было много, а вот женщин… Возвращаясь в замок, с перекинутой через седло пленницей, Изиньи видел жадные, плотоядные взгляды воинов, устремлённые на неё. В тени стены, у коновязи, сидели трое скутариев, о чём-то совещавшихся, не сводивших глаз с девочки.

Ох, как не хотелось Роберту расставаться с нею, ставя на кон! Прищурив свой единственный глаз, Бертран смотрел на него, и заметил, как тот, как бы невзначай, коснулся рукояти стоявшего у стола большого топора.

Влетевший в крепость дозорный, заверещал:

– Пропали! Пропали, мы! Всё войско императора, сам император, идёт сюда! Спасайся, кто может!

Ломанувшихся из замка мятежников, остановили два залпа стрел. Единственная дорога, ведущая из замка на равнину, уже была перекрыта византийскими лучниками.