Пуля просвистела у самого его уха и заставила уткнуться носом в собственную блевотину. Так он и замер, напуганный следующей пулей, едва переводя дыхание, уверенный в том, что не может и с места сдвинуться. Он пролежал бы так долго, погруженный в какое-то оцепенение, если бы один из раненых торовских чабанов-усачей на бегу не споткнулся об его ногу и не заскулил ему в ухо:

— Вон идут! Ножи вытаскивают. Живьем сдерут с нас кожу.

— Близко? – спросил Чазим.

— Близко. С меня, может, и не сдерут, а с тебя наверняка.

— Почему с меня, а не с тебя?

— Ненавидят они командиров и начальников, потому и называются коммунистами.

Чазим вспомнил: он слыхал об этом и раньше и другим рассказывал. Все ему верили, хоть и делали вид, что не верят, потому и удрали к Блачанацам и Шаманам, а его, как дурака, оставили здесь. .

Оттолкнув от себя раненого, он пополз на четвереньках, каждое мгновение ожидая, что на него посыплется град пуль. «Плохо, что руки у меня не такие быстрые, как ноги, – подумал он, – не успевают за ногами, вот и падаю.. »

Упав в третий раз, Чазим взвыл от боли, поднялся и, согнувшись в три погибели, пустился бежать, делая такие огромные прыжки, какие ему и во сне не снились. На Свадебном кладбище он увидел еще людей; кто они, он не знал, но понимал, что ему они не опасны. Узнал он своих торовцев только тогда, когда выгнал их и остановился, чтобы пощупать раненую голову, однако тут же закричал:

— Ай-ай-ай, где моя фуражка? Кто взял мою фуражку?

Отдайте мою фуражку!

Торовцы проходили мимо, не узнавая его больше, не понимая, почему он кричит. У них не было времени ему помочь, они торопились – там, за их спинами, все еще гремели винтовочные выстрелы. Чазим преградил дорогу одному из торовцев, тот попытался его обойти, но поскользнулся в своих резиновых онучах и упал. Поднимаясь, он посмотрел на него налитыми кровью глазами и крикнул:

— Дерьма бы навалить в твою фуражку. Пошел к такой-то матери со своей фуражкой!

— Это гитлеровская фуражка, – крикнул Чазим, – ты не имеешь права так о ней говорить.

— Так вернись и разыскивай ее сам. Да другую ищи, ту шайтаны унесли.

III

Гара взбиралась на гребень Кобиля. Она запыхалась и почти теряла сознание от горя и усталости. Глаза ее искали на сверкающем плато спасительную гору Рачву, когда мусульманская пуля, пробив верхний карман блузы и зеркальце, попала ей прямо в сердце. Словно ни в чем не бывало, Гара сделала еще три шага. Она не успела ничего почувствовать, не успела даже испугаться и вспомнить про сына. Глаза еще на ходу остекленели, мир потемнел и покрылся ледяной корой, которая никогда уже не оттает.