Слобо, ни говорить, как Вуле, ни молчать, как Гара, Райо и Зачанин. Нет, он заскулит, и сразу станет ясно, что он всего-навсего ничтожный портной, который, боясь остаться один, впутался туда, где ему не место...»

— Опусти меня здесь, – сказал Зачанин. – Так, а сейчас режь.

— Не могу, – сказал Арсо. – Никогда не делал..

— Чего не можешь?

— Не могу резать и смотреть не могу. Позовем когонибудь другого, Шако...

— Никого звать не будем, давай нож! Я сам, а ты вытащи рубаху из моего ранца – замотать. И табак вытащи –

присыпать.

Он сел на снег и принялся разбирать кровавое месиво и отрезать кусок за куском. И чтобы обмануть Шнайдера и самого себя, все время бормотал:

— Ох, и острый у тебя нож! Хорошо, что острый, с тупым бы намучился.

Он срезал все, что висело и мешало, – сухожилья, раздробленные кости и мясо, посыпанное, точно солью, мелкими осколками. Замазанная кровью и потом, в который его бросило от боли, нога стала скользкой, он легко снял опанок и нахмурился при виде черной, точно обгоревшей культи – это было все, что осталось от ступни. Нет красоты в ранах, даже когда получаешь их за правду! Зачастую они еще уродливей тех, которые получают за кривду, за преступление. Не любит судьба честных людей, вот и подкладывает им свинью, раз ничего другого сделать не может. Не желает судьба выводить на чистую воду преступника, защищает его, курва, для чего-то это ей нужно...

Сейчас хорошо бы присыпать ногу солью, – и он ухмыльнулся, – насолить солонины. Ракия еще лучше, спохватился он и поболтал флягу. Услышав, как внутри забулькало, радуясь этой нежданной находке, он тотчас отпил несколько глотков. Мгновенье поколебавшись, он спросил

Арсо, не хочет ли он глоток. Но ответа не получил и второй раз не предложил, «Не хочет, – заметил он про себя, –

он никогда не пил, монах. Тем лучше, здесь и так мало...»

Бережно, дрожащей рукой Душан Зачанин плеснул ракию на рапу. Лицо у него сморщилось от новой боли: точно на открытую рану набросились свирепые голодные муравьи. Хотел было плеснуть еще, но передумал. «Зачем добро переводить, – пробормотал он тихонько, – все равно не успеет ни зарасти, ни загноиться, лучше выпью, жажду утолю...»

Он осушил флягу и отбросил ее в сторону – кто найдет, пусть порадуется! Ракия его согрела, боль немного утихла, и мир на какое-то мгновение стал не таким страшным. Конечно, это не мир, а сплошная облава, но так испокон веку было. Взяв щепотку резаного табаку, он приложил ее к ране и сказал:

— Дай-ка мне рубаху, Арсо!

Ответа не последовало. Он подождал немного и повторил: