на прорыв, – израненные, оборванные, обессиленные, они совсем не походили на себя. С теми, прежними, покончено: они исчерпали себя и сгинули навсегда. Остановившись над Лединой, они с изумлением увидели дым костров, услышали крики. Кто же это воздвигает перед ними стену за стеной?

— Второе щупальце, – сказал Ладо.

— Какое щупальце? – сердито возразил Шако. – Кукиш эхо, а не щупальце.

— У осьминога щупальца. Освободишься от одного, он тебя другим схватит, – сказал он и нацелился.

— Не стреляй, – сказал Видрич. – Не поможет. Тут хода нет.

— Вижу, что нет. Потому и стреляю! – И выстрелил. –

А где есть?

Видрич пожал плечами.

— Нигде нет.

— Давайте вернемся, – предложил Шако, – а наверху разойдемся в разные стороны. Если кто останется жив, встретился на Кобиле, у Невест, там, где Гара погибла.

— Встретимся или не встретимся, это еще бабушка надвое сказала, – заметил Зачанин, – но вернуться нам просто необходимо.

— Почему? – спросил Ладо. – И без того устали.

— Надо, чтоб знали, что мы погибли за правду, а не за веру православную.

«Я умираю от усталости, – думал Видрич, – едва ноги волочу, и все-таки тоже предпочитаю возвратиться. И вовсе не ради отсрочки, мне хочется вернуться туда, где я могу стрелять со спокойной совестью. Пока я выбираю, я свободен, когда этого не будет, не нужно и жить. Смешно об этом думать, когда идешь полумертвый и одуревший, но лучше думать об этом, чем о другом. Не желаю думать о другом, не желаю, и все тут, – ужасно, что дело дошло до того, что приходится все-таки обороняться и от внешних врагов, и от внутренних».

— Можешь идти, Душан? – спросил он Зачанина. – В

гору поднимешься?

— Тут недалеко, как-нибудь доковыляю. А ты как?

— Да вот иду. Не так уж трудно, когда нужно.

— Что ж, никто в том не виноват, сами решили, никто нас не уговаривал.

«Неправда, – заметил Зачанин про себя, – нас давно уговаривали избрать именно этот путь. До нас были Байо