— Помочь?

— Нет, я еще правой могу. Из пистолета!

Он вытащил пистолет, поднял его и, не целясь, для пробы, выпустил пулю в кусты, в которых до этого нерешительно поднималась лохматая шапка. Шапка упала, а простоволосый человек на длинных ногах подпрыгнул, разинул от удивления рот и зацарапал себя по груди быстро, быстро, точно ловил мышь, которая забралась к нему под одежду, потом принялся проклинать каким-то тонким от невыносимой боли, вибрирующим голосом, – казалось, проклинает не он, а его жена с шестью ребятами. Сзади его схватили за ноги, повалили и оттащили в укрытие.

Видричу стало легче, что он скрылся с его глаз. «Покается тот, кто убьет, – заметил он про себя, – но покается и тот, кто не убьет. Настоящая западня, – продолжал он свою мысль, – в самом деле: мир – западня и останется западней до тех пор, пока наши его не перестроят. .» Он выстрелил еще два раза в кусты, в тени – просто для того, чтобы заглушить в себе голоса сожаления и нерешительности. Незаметно он оказался в середине ложбинки. Острая щепка от разбитого приклада вонзилась под самым глазом, теперь он ее вдруг почувствовал. Он вытащил занозу и закрыл глаза – их жгло огнем. Он вытер глаза мокрой рукой, но жгло по-прежнему. Всюду раны, подумал он, одни только раны...

Пулеметная очередь, до сих пор бороздившая снег между Шако и Ладо, внезапно переменила направление, и в грудь Видрича вонзилось десять раскаленных вертелов. Из разорванных жил брызнули струи крови в освещенный солнцем простор. Сердце гнало их к солнцу, земля притягивала к себе – перекрещивающиеся дуги образовали красный куст с летающими между солнцем и снегом цветами. Это трепещущее чудо длилось несколько мгновений. Увидев его над собой, Видрич удивился: «Откуда это над моей могилой такой дождь цветов?. » Рука выпустила пистолет, голова упала на грудь. Так он и замер, точно о чем-то задумался.

— Неужели погиб? – спросил Ладо, не веря своим глазам.

— На открытом месте, – зарычал Шако. – Да еще грудь выпятил...

— Что ж ты не сказал, чтобы я оттащил его?

— А ты сам не видел? Глаза и у тебя есть.

— Ссориться завтра будете, – крикнул Зачанин.

А про себя подумал: «Завтра уж не будет! С нынешнего дня мы земля и навсегда ею останемся. Никогда больше не поглядим друг другу в глаза и не поспорим всласть.

Тихо-тихо будем покоиться в земле и во тьме».

«Высокая зеленая ель Тьмы. .» – сто раз я спрашивал, что это за песня и что это за женщина такая – Тьма? Никто не знал. Верно, это дано узнать, когда пробьет час смерти?

И лучше, что так. Сейчас вот я знаю, кто такая Тьма, и вижу, как одного за другим нас накрывает своей тенью высокая ель Тьмы. Ненавижу тебя, темная Тьма, убил бы тебя, если бы мог! Ты отвратительна, прожорлива вместе со своей елью, которая переплела корнями землю, а ветками закрыла солнце и месяц! Ненавижу тебя за несправедливость, за то, что не знаешь порядка и выхватываешь вне очереди молодых – сука ты, Тьма!..»