Видрич, нарочно так сел, чтоб наверняка убили.

— Очень больно, Душан?

— Нет, нет! На дурака и муха валится!

— Затянулось все, они, кажется, не торопятся.

— Много их, мешают друг другу – потому так и затянулось...

— Спрячься за что-нибудь, нельзя так сидеть.

— Но ведь ты тоже сидишь?

— Я не могу иначе, рана не позволяет.

«Раны не дают нам головы склонить... – сказал он про себя – это, кажется, из какой-то песни.. » Видрич только хотел вспомнить, из какой именно, как пуля, рассыпавшись на десять частей, распростерла над ним ночь.

Черная бездна. Сверкают во тьме молнии, а над бездной, нагоняя друг друга, грохочут громы. Они ищут и зовут его: «Где ты? Чего ждешь? На что надеешься? Ты все потерял. Признайся, распишись, что проиграл! Распишешься кровью, если не хочешь иначе. Техника в наших руках, столбы мы снова поставили, телефоны звонят. Алло, алло! Мы мечем в тебя громы, ты нас слышишь? Здесь

Тьер и Гизо, Меттерних и Кавеньяк – бросай винтовку и вылезай из этой дыры! И Спартак бросил оружие, и братья

Гракхи, и Карл Либкнехт... Вот мы собрались здесь, чтобы и тебя уничтожить, валяешь тут дурака с четырьмя винтовками! Гляди-ка, не хочет!. Алло, алло! Сейчас наступает другая смена – Петен, Недич и Юзбашич, с марокканской кавалерией генерала Франко. Им дано задание выгнать тебя из норы, а потом – как зайцев... Должно быть, он ранен, нет сил выйти. А может быть, ранены его товарищи, потому он и не хочет выходить...»

Рассвет незвано нагрянул с запада, сопровождаемый стрельбой. Пришел, как товарный поезд, вызвав искры боли в левом боку. Прежде всего Видрич увидел свою разбитую винтовку, потом левую руку – она стала длинной и повисла, как сломанная ветка. Несколько мгновений он смотрел сквозь облако дыма и набежавшие на глава слезы, и не мог решить, что болит больше – винтовка или рука.

Он вытянул правую руку, чтобы узнать, что с ней; боль унесла его высоко за горы, бросила на стог черного сена, который сорвался в звездную бездну, далеко за орбиту

Земли. «Конечно, – подумал он, проваливаясь, – я ничего больше не могу сделать ни для своего народа, ни для товарищей коммунистов в долине Караталих, ни для Гары.

Гара отправилась первым поездом, а я за ней туда же.

Пропасти эти, верно, бездонные, трудно даже себе их представить – туда идут все, но никто ни с кем никогда не встречается и никого не догоняет.. »

— Попали, – сказал Шако. – Вон как мучается.

— В руку, кажется, – сказал Зачанин. – Иван, в руку, да?

— В винтовку, – ответил он. – Сидите, не высовывайтесь!