сначала медленно, потом все быстрей и быстрей, – он почувствовал, как немеет правая рука, а вслед за ней и левая.

«То же самое, – подумал он, – было со мной на Кобиле, над пропастью Невесты, когда я не знал, что делать с пулеметом. Но тогда на Кобиле Ладо быстро помог: расставил широко ноги, поднял железину над головой и швырнул в пропасть, только два раза и звякнула!» В ушах Шако снова раздалось звяканье металла, и его охватило радостное чувство, для которого тогда не было времени: «Мы сделали все, чтобы омрачить им победу. . Может быть, и сейчас что-то такое придумать, – подумал он, – выкинуть какой-нибудь трюк. Кручи есть и здесь, голые скалы рядышком, ход к ним свободный. Если бы еще нашелся человек, который столкнул бы меня со скалы, или я сам смог бы себя столкнуть – вот и была бы оттяжка...»

— Как тебе правятся эти скалы? – спросил он Ладо.

— Разве здесь есть скалы? Не знаю, я их не видел.

— И хорошо, что не видел, – скверные. Но сейчас для нас все скверно, выбирать не приходится.

— Думаешь броситься вниз?

— Да, думаю, вверх-то некуда.

— А что ж? И мне тут надоело ползать. Лучше лететь, чем ждать, когда тебя пришлепнут, как почтовую марку.

— Будет тряско, знай, и все равно станем марками, только позже.

— Пусть тряско, зато хоть какая-то перемена.

— Хочешь первый?

— Нет, я за тобой. Ты лучше знаешь местность.

Про себя Ладо и не собирался следовать его примеру, он говорит лишь для того, чтобы подбодрить и раззадорить Шако. Самому ему никуда не хочется идти, он устал, промок насквозь, весь изломан, окоченел, нет сил подняться. «Да, кажется, и не нужно: слишком уж затянулась эта странная история, которая началась бог знает когда и все равно сведется к одному. Пора наконец поставить точку. Все равно какую – черную или красную. Здесь или среди скал все точки одинаковы, а краски призрачны. Будь что будет – жить живи, да честь знай, чужого века не заедай. Надо и другим оставить кой-какие незаконченные дела и задачи, чтобы и они не жили понапрасну. Будут еще коммунисты, или как их там станут называть, они будут до тех пор, пока страдают люди, а люди будут страдать, пока существует мир. Выдюжат и Тайовичи – жилистый, злой корень. Сейчас там маленький Тайо, Бранков сын; может, появится и второй малыш, Недин сын, – составит ему компанию, чтобы вместе царапать других ногтями. И совсем не важно, мой ли сын этот второй малыш или Велько Плечовича, меня на свете не будет, и некому будет смотреть на него да изучать. Все равно, чей он сын, пусть только родится и пусть вострит ногти. .»