Ведь на самом-то деле они выполняют то, что она – Злая

Нечисть – им внушила и чего заставила желать.

— Ты что, Пашко? Чего зажмурился? Тут впрямь можно ослепнуть от блеска.

— Загон, – сказал Пашко, указывая на торчащие из снега колья.

— Был когда-то, теперь-то пустой.

— Будь он полон, вы бы не ждали, чтобы я вам его показал.

— Истинный бог так, тут же опустошили бы, как уже не раз делали.

— Вот тут были ворота и плетеная калитка. Вот она.

Он ногой разгреб снег, и из-под него показалась сплетенная из прутьев калитка. Его помощники тотчас ее схватили – готовые присвоить и унести все, что может пригодиться.

— Хорошая плетушка, для носилок сгодится.

— И еще как! Мало носилок для такого дня. Черный день – крови по колено.

— Ну-ка, Пашко, разгреби еще одну, можно дома в дело пустить.

Пашко пожалел, что и эту показал: «Теперь из-за нее перессорятся, а то и подерутся, потом жены будут его проклинать – кинул кость раздора. . Впрочем, пусть дерутся, – решил он про себя, – их не переделаешь! Опять долит дрема, кажется, так на ногах и уснешь. Каждый засыпает прежде времени, никто не успевает довести до конца свои дела – потому беспорядок все и увеличивается, а люди, чем дальше, тем все хуже. Надо сначала найти лошадей и сани, отвезти в больницу ту женщину, а потом уж спать. Если я ее не отвезу, никто этого не сделает. Другие, чего доброго, потащат ее в хлев, – испоганился народ, привыкли над турчанками измываться, к плохому человек скорее привыкает, чем к хорошему; бог знает, наступит ли когда-нибудь порядок. . Она не турчанка, наша кровь – не дам ей так погибнуть!.. Куда же меня черт понес на эту гору? Пошел, кажется, лошадей искать. Для чего? Тут нет лошадей, одни волки. А там, где грохочет, коммунисты бьются и гибнут один за другим. Плохо, если все погибнут, одни только Арсо останется – никто ему не поверит, что он честно выпутался».

С этими мыслями Пашко поднялся на Рачву и протиснулся сквозь толпу, окружившую убитых. Над головой

Ивана Видрича, расставив ноги стоял Логовац; весь взъерошенный, вытаращив налитые кровью глаза, он приставил дуло винтовки к бледному рту мертвеца, собираясь выломать ему зубы, остальные смотрели на это с явным одобрением.

«Сон это или явь, – подумал Пашко. – Нет, не сон! Мало того что убили, они еще хотят изуродовать мертвого, надругаться над ним, не понимают, что самих себя позорят. Так только турки поступали, а у нас такого еще никогда не было. И не будет, я не позволю». – И он крикнул:

— Ты что, выродок поганый, делаешь, убей тебя бог!

— Тише, – закричали окружающие. – Видишь, человек снимается.