– Говорится и другое: «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше».

– Да еще лучше ли здесь-то? Небось тоже люди живут…

– Люди, только поумнее… А что ж, по-твоему, у вас на

«Проворном» лучше? Так на нем и терпи?

– То-то, терпи… Как ни терпи, а ты все со своими российскими… Русским и останешься… А то что ты теперь? Какой нации стал человек?

– Американской! – не без гордости проговорил Дунаев.

– И ты, Вась, станешь мериканцем?

– Стану, Иваныч.

– Ну, вот видишь… мериканец! – не без презрения протянул Кирюшкин, имевший очень смутные понятия о странах, в которых бывал. – Какая такая сторона Америка?.. Какой здесь народ? Вовсе, можно сказать, оголтелый!

Всяких нациев пособрались, и… здравствуйте! друг дружку не понимают… Здесь никакого порядка! Шлющий народ… – не без горячности говорил Кирюшкин, значительно возбужденный после пятого стаканчика рома.

– Здесь, может быть, больше порядка!.. – попробовал возразить Дунаев.

– По-ря-док!? Нечего сказать, порядок! – протянул

Кирюшкин. – Шляются, галдят на улице… и все неизвестно какого звания.

– Да полно вам спорить! – вступился Чайкин, видя, как горячился Кирюшкин, и хорошо понимавший, что его не разубедить.

– Мне что спорить… Я российский и российским и останусь. А тебя, Вась, мне жалко, что ты в мериканцы пошел. Не будь ты таким щуплым, я сказал бы тебе: возвращайся на «Проворный»… А тебе нельзя… И очень тебя жаль, потому… как ты жалостливый. И я за твое здоровье… выпью еще. Эй, бой черномазый! – крикнул Кирюшкин, обращаясь к негру.

– Будет, Иваныч.

– Один стаканчик, Вась… Дозволь…

– Право, не надо, Иваныч… Как бы тебя Долговязый опять не наказал, как вернешься.

– Я в своем виде. И я никого не боюсь. А я тебя очень даже люблю, матросик. Жалеешь ты старую пьяницу! А

ведь меня, братцы вы мои, не жалели! Никто не жалел