– Лучше последней собакой быть дома, чем в вашей
Америке… Оголтелая она… То ли дело Россия-матушка…
Прощайте, братцы! А я к своим пойду!
Они вышли вместе из салуна и разошлись в разные стороны.
ГЛАВА IV
Возвращаясь после свидания с Кирюшкиным в город, Дунаев сказал Чайкину:
– Совсем без понятиев этот Кирюшкин! Как он насчет
Америки говорил!
– Откуда ему их взять. И напрасно ты только с ним спорил да сбивал его. Затосковал бы он здесь и вовсе пропал бы. Нешто легко от своей стороны отбиться?. Он ведь правильно говорил, что не хочет в американцы. Разве ты, Дунаев, проживши здесь пять лет, стал американцем?
Утенок между цыплятами все норовит к воде… Так и русскому человеку здесь: и сам себе господин, а душа все-таки болеть будет.
– Это, Чайкин, вначале только. И у меня болела.
– Небось и теперь когда болит… Скучаешь по России?
– Скучаю не скучаю, а не вернулся бы от хорошей жизни. Прежде и я, как Кирюшкин, этого не понимал.
– Я не про то. А душа все-таки тосковать будет. И никогда мы с тобой настоящими американцами не станем. И
мы им чужие, и они нам чужие. И не понять нам друг дружки… Они вот все больше о том хлопочут, как бы богачами стать, у каждого одно это в уме. А насчет души и вовсе забывают и бедного человека считают вроде как бы нестоящего: пропадай, мол, пропадом… нет мне никакого дела. Совесть у них, знаешь, другая… У нас простые люди нищего пожалеют, а здесь обругают да насмеются… Разве ты этого не примечал?