Через несколько часов он совсем отрезвел, и когда Чайкин и Дунаев, обещавшие к шести часам обедать со Старым

Биллем, поднялись, то Кирюшкин твердо держался на ногах.

– Ну, прощай, Иваныч! – дрогнувшим голосом проговорил Чайкин.

– Прощай, Вась! Дай тебе бог! – сказал Кирюшкин.

И что-то необыкновенно нежное и грустное светилось в его глазах.

– Не забывай Расеи, Вась!

– Не забуду, Иваныч…

– Может, бог даст, и вернешься потом?

– Вряд ли, Иваныч.

– А ежели манифест какой выйдет?

– Тогда приеду… Беспременно…

– То-то, приезжай.

– А ты, Иваныч, брось пить… Я любя… Выйдешь в отставку, что тогда?

– Что бог даст… Вот вернемся из дальней, – сказывают, в бессрочный пустят.

– Куда ж ты пойдешь? В деревню?

– Отбился я, Вась, от земли, околачиваясь пятнадцать лет в матросах. Что я буду делать в деревне? В Кронштадте останусь… Прокормлюсь как-нибудь.

Прощаясь с Кирюшкиным, Дунаев полушутя сказал:

– А здесь бы ты, Иваныч, в поправку вошел… Оставайся… Я тебе место предоставлю…

– В мериканцы поступать?

– То-то, в мериканцы…