– Не хочу ничего ни вспоминать, ни загадывать, – перебила она меня. – Скажите мне только одно: это все подстроил мой отец?

– Он одобрил… – сказал я. – Одобрил мое намерение просить вашей руки.

И я продолжал говорить, взывая к ее чувствам, но она, не слушая, перебила меня.

– Он вас заставил! – вскричала она. – Не пытайтесь отрицать, вы сами сказали, что у вас этого и в мыслях не было. Он вас заставил.

– Он заговорил первый, если только вы это имеете в виду… – начал я. Она все время прибавляла шагу, глядя прямо перед собой, но тут она издала какой-то странный звук, и мне показалось, что она сейчас побежит.

– Иначе, после того, что вы сказали в пятницу, я никогда не осмелился бы докучать вам, – продолжал я. – Но теперь, когда он, можно сказать, попросил меня об этом, что мне было делать?

Она остановилась и повернулась ко мне.

– Ну, что ни говорите, я вам отказываю! – воскликнула она. – И хватит об этом.

И она снова пошла вперед.

– Что ж, иного я и не ожидал, – сказал я. – Но, мне кажется, вы могли бы быть со мной поласковей на прощание.

Не понимаю, почему вы так суровы. Я очень любил вас, Катриона, – позвольте мне назвать вас этим именем в последний раз. Я сделал все, что в моих силах, и сейчас пытаюсь сделать все; мне жаль только, что Я не могу сделать большего. И мне странно, что вам доставляет удовольствие так жестоко обходиться со мной.

– Я думаю не о вас, – сказала она. – Я думаю об этом человеке, о моем отце.

– И здесь тоже, – сказал я, – здесь тоже я могу вам быть полезен, как же иначе. Нам с вами очень нужно, моя дорогая, посоветоваться насчет вашего отца. Ведь Джемс

Мор придет в ярость, когда узнает, чем кончился наш разговор.

Она снова остановилась.

– Потому, что я опозорена? – спросила она.

– Так он думает, – ответил я. – Но я уже сказал вам, чтобы вы не обращали на это внимания.

– Ну и пусть! – воскликнула она. – Я предпочитаю позор! Я не знал, что ответить, и стоял молча.

В душе ее, видимо, шла какая-то борьба; потом у нее вырвалось:

– Да что ж это такое? За что этот срам обрушился на мою голову? Как вы осмелились, Дэвид Бэлфур?