– Вот именно, – сказал я. – Но он не очень был к этому расположен, иначе мы бы с вами сейчас не разговаривали.

– Тут что-то не так, – сказала она. – Говорите прямо, что произошло?

– Он хотел заставить вас выйти за меня, – ответил я, – а я воспротивился. Я сказал, что ваш выбор должен быть свободным и мне необходимо поговорить с вами наедине.

Не думал я, что это будет такой разговор! «А если я не соглашусь?» – спросил он. – «Тогда один из нас должен будет перерезать другому глотку, – ответил я, – потому что я не позволю навязать юной леди мужа, а себе – жену». Так я и сказал, потому что считал себя вашим другом. Хорошо же вы заплатили мне за это! Вы отказались выйти за меня замуж, и теперь ни один отец в горах Шотландии и во всем мире не принудит меня к этому браку. Я позабочусь, чтобы вашу волю уважали, уверяю вас, как заботился об этом всегда. Но ради простого приличия вы могли бы хоть притвориться благодарной. А я-то думал, вы меня понимаете! Конечно, я не очень хорошо поступил с вами, но то была лишь невольная слабость. А считать меня трусом, да еще таким трусом – нет, моя милая, это такая клевета, что дальше некуда!

– Дэви, но откуда же мне было знать? – воскликнула она. – Ах, как это ужасно! Такие, как я и мой отец… – Эти слова прозвучали жалобным стоном. – Такие люди недостойны даже говорить с вами. Ах, я готова встать перед вами на колени прямо здесь, на улице, готова целовать вам руки, только бы вы меня простили!

– Я сохраню воспоминание о поцелуях, которые уже получил от вас! – воскликнул я. – О тех поцелуях, которых я жаждал и которые чего-то стоили. Не хочу, чтобы меня целовали из раскаяния.

– Неужели вы так презираете несчастную девушку? –

сказала она.

– Вот уже сколько времени я пытаюсь вам втолковать, –

сказал я, – чтобы вы оставили меня в покое, потому что мое сердце разбито, и как ни старайтесь, хуже мне уже не будет.

Обратите лучше внимание на своего отца Джемса Мора, с которым вам еще придется хлебнуть горя.

– Ах, – неужели мне суждено прожить свою жизнь с таким человеком! – воскликнула она, потом с видимым усилием овладела собой. – Но вы больше обо мне не беспокойтесь, – добавила она. – Он еще не знает, на что я способна. Он мне дорого заплатит за этот день… Очень, очень дорого.

Она повернула к дому, и я последовал за ней. Тут она остановилась.

– Я пойду одна, – сказала она. – Мне надо поговорить с ним без свидетелей.

Некоторое время я метался по улицам и твердил себе, что я стал жертвой такой несправедливости, какой еще свет не видал. Негодование душило меня; я часто и глубоко дышал; мне казалось, что в Лейдене не хватает воздуха и грудь моя сейчас разорвется, как на дне моря. Я остановился на углу и с минуту громко смеялся над собой, пока какой-то прохожий не оглянулся и не заставил меня опомниться.