И вот, как разрыв бомбы, — весть об аресте многих из тех, кто посещал дом профессора… Гестаповцы арестовали их всех в одну ночь. Среди них был Борис Вильде, муж Ирен — младшей сестры Эвелин. Кетрин хорошо знала этого остроумного молодого ученого, избравшего своей специальностью этнографию. Кетрин почему-то запомнила одно из шутливых его размышлений:

«Для современной этнографии остается загадкой — как мог фашизм протащить из раннего средневековья дубинку дикарей, которой он размахивает теперь среди современных цивилизованных народов Европы… Я обязательно докопаюсь до этого!»

Борис Вильде руководил «Музеем человека». Ему не довелось «раскопать» истоки средневекового варварства нацистов, он занимался другим — вместе с друзьями выпускал подпольную газету Сопротивления.

Нацистский военный суд приговорил семерых подпольщиков к смерти, остальных к пожизненной каторге. Кетрин узнала об этом от Валентины. Она встретилась с Эвелин. Подруги сидели и плакали. Ирен сидела рядом, устремив невидящие глаза в одну точку. Эвелин боялась за ее рассудок. Эвелин показала письмо Бориса к сестре. Борис написал его перед самым расстрелом. Оказалось, что Ирен получила свидание с мужем за несколько часов до казни. Об этом Борис ей ничего не сказал. Но он уже знал, что в тот день его расстреляют.

«Дорогая Ирен! — писал Борис Вильде. — Прости, что я так поступил… Когда я обнял тебя, я уже знал, что сегодня меня не станет. По правде говоря, горжусь своей ложью. Ты могла убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. На смерть я иду с улыбкой, может быть с некоторым сожалением, но ни угрызений совести, ни страха во мне нет. Дорогая моя, думай обо мне как о живом! Храни мое обручальное кольцо — последнюю память. Я поцеловал его, прежде чем снять. Кажется, я сказал все. Уже пора идти. Я видел своих товарищей. Все они держатся отлично. Это меня радует. Благодарю жизнь за все ее щедрые дары!»

«Дорогая Ирен! — писал Борис Вильде. — Прости, что я так поступил… Когда я обнял тебя, я уже знал, что сегодня меня не станет. По правде говоря, горжусь своей ложью. Ты могла убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. На смерть я иду с улыбкой, может быть с некоторым сожалением, но ни угрызений совести, ни страха во мне нет.

Дорогая моя, думай обо мне как о живом! Храни мое обручальное кольцо — последнюю память. Я поцеловал его, прежде чем снять.

Кажется, я сказал все. Уже пора идти. Я видел своих товарищей. Все они держатся отлично. Это меня радует.

Благодарю жизнь за все ее щедрые дары!»