Павел отскочил в сторону и скатился с девушки на пол, даже если бы эту руку ему оторвали, боль не была бы такой сильной. В глазах у него помутилось. Он сильно ударился спиной о пол, но не заметил этого. Кисть горела, вся рука была охвачена огнем. Он прилагал невероятные усилия чтобы не заорать от боли, катался по полу, обхватив поврежденную руку здоровой. Кровь бежала у него между пальцев и пачкала кожу, делая ее скользкой. Он даже не чувствовал, что прокусил губу и что по подбородку у него тоже бежала кровь. Хриплый стон вырвался из его глотки. Слабеющим зрением Павел увидел, как девушка, кашляя и задыхаясь, поднялась на ноги, растрепанная, с багровым лицом, как она давилась и корчилась от рвотных позывов. Рот ее то открывался, то закрывался; но вместо вопля о помощи она смогла издать лишь стон. Спотыкаясь, она подошла к нему. Вот сейчас она обойдет его, выбежит в коридор и переполошит весь дом. Силы оставили Павла: он убил, втянул в убийство своего единственного друга на этом свете, а в результате ничего не смог сделать. Он понял, что теряет сознание…

…Но сознание быстро вернулось, когда ему заехали ногой в бок. Павел открыл глаза. Девушка не убежала, стояла, выпрямившись во весь рост, покачиваясь рядом с ним, не в состоянии произнести ни слова, ни звука, прижав одну руку к горлу, а второй слепо шаря в воздухе, чтобы найти опору. Она снова ударила его ногой в бок. Ненависть лилась из ее глаз с покрасневшими белками, лицо было расцарапано – она походила на одну из фурий.[61] Каждый удар вонзался в него, как кинжал, отдаваясь кричащим узлом боли в руке, хотя ни один из них не был нанесен по его ранам.

Наконец инстинкт самосохранения заставил его засучить ногами, чтобы упереться пятками в пол и отодвинуться в сторону. Спотыкаясь, она пошла за ним, и очередной удар пришелся в пустоту. Какой абсурд: она была так близка к тому, чтобы умереть от его руки и, будучи невинной жертвой, попасть прямо в рай, а теперь она совершала грех убийства и обрекала себя на вечное проклятие…

Как ни мало он видел, ему удалось заметить, что полуприкрытая дверь снова распахнулась: пришли спасители, и если она сейчас не убьет его, то лишь затем, чтобы некоторое время спустя его могли повесить…

Распахнувшись, дверь ударила в висок и швырнула его туда, где не было никакой реальности, никакого имени и никакой миссии и где, вопреки общепринятому мнению, царствовала боль. И именно в боли растворилось сознание Павла.

Он пришел в сознание, с облегчением понимая, что все происшедшее было всего лишь сном. Перед глазами у него плавало словно высеченное из камня лицо Буки, который обеспокоенно смотрел на него; начался очередной период бодрствования в вечном мраке ада, и поэтому Бука разбудил его. Затем Павел начал ощущать детали происходящего: тепло и тишину комнаты, запах дома, вид обшитых деревом стен, твердость деревянного пола под спиной и боль собачьего укуса, при котором зубы остаются в ране, в его левой руке. Облегчения как не бывало. Он пролепетал что-то, что должно было означать: «Что здесь произошло?»