Во-первых, у него семья, к которой, судя по всему, он сильно привязан. Не станет он из-за Соньки подвергать себя риску снова надеть халат с бубновым тузом на спине. А во-вторых, моральные устои не допустят привязки к кровавым деньгам.

В общем, надо было думать, думать и думать. Заставить свои мозги крутиться на полные обороты. Сонька верила в себя. Верила, что рано или поздно выход из положения будет найден!

Она помнила рассуждения отца, который ради детей привел в дом неласковую мачеху – смазливую, но глупую и злопамятную бабенку. Тяпнув стаканчик-другой, Лейба старался укрыться от визга и причитаний жены в комнате дочерей и всякий раз шепотом говорил:

– Когда-то сдуру я сказал вашей мачехе, шо без ума от ее красоты! И шоб вы думали, девочки? Я таки и живу до сих пор без ума! Ваша мачеха с утра надевает на свою морду глаза и следит за каждым грошиком, который попадает в карман вашего отца, шоб она мине была всегда здорова.

Как-то она стащила с веревки в соседнем дворе гимназическую форму – но не просто так, а «с умом». Забежав в лавчонку отца, попросила у него рубль, который поклялась вернуть нынче же вечером.

– Твоя мачеха считает из окна всех моих клиентов, Софочка, и за этот несчастный рубль твоему отцу достанется как за три рубля! Зачем тебе деньги, деточка?

Сонька сказала, что это пока секрет, но пообещала непременно вернуть деньги с процентами.

– Не делай мине смешно, дочка, – вздохнул тот. – Какие могут быть проценты с родного дитятки?

Она отправилась в Дюковский сад на склоне Водяной балки, что на слободской стороне Одессы, переоделась в кустах в гимназическое платьице и кружевной передник. Выбрала уединенную скамейку под старой липой и с бьющимся сердцем принялась ждать, поглядывая в сторону главного входа. Вскоре появился и сообщник – отставной околоточный дядя Гершом. Он принял от девочки рубль за свой короткий маскарад и тоже поспешил в кусты – переодеваться в старую полицейскую форму.

Сад, разбитый еще в 1810 году по приказу Дюка де Ришелье для обрамления его резиденции, наполнялся гуляющей публикой только по вечерам. В жаркий полдень он был практически пуст – лишь редкие прохожие искали здесь прохладу на тенистых аллеях.

Наконец Сонька дождавшись своего «клиента» – одинокого одышливого толстяка в чесучовой тройке – и принялась горько плакать. Толстяк не мог пройти мимо – он тут же присел рядом, принялся расспрашивать и утешать «гимназистку», гладить ее по головке.

– Да шо вы ко мне пристаете, господин хороший? – вдруг в голос закричала Сонька, дергая за тайную ниточку на своем платьице. – Оставьте меня жить! Помогите, люди добрые!