– По мне, тоже. – Катон запустил грязную пятерню в волосы и нахмурился. – Но мне все же кажется, если кому-то из них и можно верить, так только Тинкоммию.

– Нет. Я не согласен.

– Почему?

– Трудно сказать, – пожал плечами Макрон. – Просто есть чувство, что во всей этой заварухе с Артаксом что-то не так.

– С Артаксом? – фыркнул Катон. – Мне, например, всегда казалось, будто он что-то затевает, особенно после того, как я отделал его на плацу. Никогда ему не доверял… ни на кончик мизинца. И оказался, как видишь, прав.

– Здесь не поспоришь.

– Я, кстати, вообще понятия не имею, о чем думал Верика, когда провозгласил его своим наследником. Это было все равно что приговорить себя к смертной казни.

– Погоди, Катон, – покачал головой Макрон. – Ты сначала подумай. То, что совершил Артакс, совершенно бессмысленно. Верика стар, вряд ли он долго бы протянул. Почему бы Артаксу было просто не подождать своего часа?

– О, Макрон, ты ведь знаешь, каковы эти люди, – неприметным кивком указал Катон на расхаживавших по залу атребатов. – Они опрометчивы, нетерпеливы. Бьюсь об заклад: когда Артакс во время охоты заметил, что царь остался один, ему вдруг вошло в голову, что путь к трону можно и сократить. Нам повезло, что там оказался Тинкоммий.

– Ну… раз ты так считаешь.

– Пойми, во главе Каллевы Риму напрочь не нужен кто-нибудь вроде Артакса. У нас довольно хлопот с Каратаком, который никак не уймется, и нам теперь не хватает только беречь свои спины от изменивших свои симпатии атребатов. Нам в этом случае придется туго. Для нас Тинкоммий – замечательный выход. Но впрочем, с другой стороны…

– Ну?

– Не могу отделаться от ощущения, будто все закручено круче, чем мы представляем. Кажется, дело далеко не закончено.

– Ой, да брось ты, Катон! – Макрон ткнул приятеля в плечо кулаком. – Ну когда тебе наконец перестанет во всем мерещиться только дурное? Сколько нас помню, у тебя на языке лишь одно: самое худшее еще впереди! Да кому это надо? Честно советую, возьми себя в руки, малыш. А лучше – возьми этот рог. Давай я налью. Ничто так не радует истинного мужчину, как дно осушенной им до капли посудины.

На миг Катона кольнула обида: ну сколько, в конце концов, можно называть его «малышом»? Ладно еще – полгода назад. Это, положим, было в чем-то и справедливо, но уж теперь-то он как-никак не простой оптион, а отнюдь не случайно представленный к своему званию центурион Второго прославленного в боях легиона. Но свою вспышку негодования юноша в то же мгновение подавил: нельзя, чтобы два римских командира демонстрировали хоть малейшие разногласия, да еще на глазах у сборища возбужденных бриттов. Поэтому он заставил себя осушить наполненный боевым товарищем рог, а потом, процедив сквозь зубы обычную для местного пива скапливавшуюся внизу жижу, поставил опустошенный сосуд возле готовно приподнятого Макроном кувшина.