– Это само собой, центурион, – снисходительно улыбнулся трибун Квинтилл.

– Подонок! – ворчал Катон, возвращаясь с Макроном на базу.

Восходящее солнце еще не выглянуло из-за крыш обступавших кривую улочку хижин, воздух был сырым и промозглым, но даже в свете раннего утра юноша наконец мог оглядеть себя и воочию убедиться, насколько он грязен и как нуждается в смене одежды и в хорошем мытье. Но куда пуще грязи его бесил оскорбительный выпад трибуна. Эту обиду ничем нельзя было смыть.

– Да не переживай ты так, – рассмеялся Макрон. – Разнюнился, понимаешь, как брошенная невеста.

– Ты же сам слышал, что он говорил. Командование – удел настоящих мужчин! – повторил Катон, передразнивая Квинтилла. – Подонок! Самодовольный патрицианский выродок! Ничего, я ему еще покажу!

– Ну конечно, покажешь, а он посмотрит, – хмыкнул Макрон, но был удостоен такого испепеляющего взгляда, что тут же поднял вверх обе руки. – Прости, приятель! Это я просто сболтнул. Подумай лучше о чем-либо хорошем.

– Хотелось бы знать, где ты это хорошее видел?

Макрон никак не отреагировал на подковырку.

– А вот послушай – может, что-то поймешь. Верика пока с нами, а если он и протянет ноги, его есть кем заменить. Пусть я и не в восторге от твоего Тинкоммия, но он, по крайней мере, нас не предаст, как Артакс. Все могло обернуться хуже.

– Если могло, значит еще обернется.

Для Макрона это было уже чересчур. Как бы ни нравился ему Катон, но постоянная мрачноватость этого малого действовала угнетающе на его жизнерадостную натуру. Он ускорил шаг и, преградив юнцу дорогу, сказал:

– Может, ты бросишь наконец свое пораженческое слюнтяйство? Мне оно начинает надоедать.

– Виноват, командир. Должно быть, нервы.

Макрон на мгновение напрягся и сжал свои волосатые лапищи в кулаки: его так и подмывало привести дурня в разум парой увесистых тумаков. Верное средство от нервов и от хандры. Но тут ему в голову пришла новая мысль. Центурион разжал кулаки, подбоченился и нарочито отчетливо произнес с неприкрытой издевкой:

– Знаешь, возможно, в конце концов, трибун прав. Если ты так переживаешь из-за пары грубых словечек, может, тебе и впрямь рановато командовать взрослыми мужчинами?

Прежде чем Катон успел что-то сообразить, его кулак сам собой врезался Макрону в челюсть. Ветеран покачнулся, но на ногах удержался и, восстановив равновесие, потрогал подбородок, а потом поднял брови, увидев на руке кровь, сочившуюся из разбитой губы. В глазах его полыхнул холодный огонь.

– Ты хорошенько подумал, на что нарываешься, парень?

– Я… извини, Макрон. Не знаю, как это получилось. Что меня дернуло, не понимаю, но я совсем не хотел…