— А вот, Клава, ещё анекдот, — неожиданно, так, словно она уже что-то говорила до этого, сказала одна из женщин, в войлочных ботинках на молнии «прощай молодость», — так вот, во время заседаний съезда депутатов Союза ССР неожиданно на трибуну врывается бандит-террорист. Размахивая гранатой и автоматом, он кричит: «А кто тут Ельцин? А ну встань!» Ельцин поднимается: «Я». — «Ты вот что, Борис, пригнись, чтоб ненароком я тебя не зацепил!».

— Ха-ха, правильно, и Горбачёва первого к стенке нужно поставить — до чего страну довёл, кубанский трепливый веник! — зло ответила ей подруга, — куда только кгбня смотрит?

— Перестройка — замена трудностей роста ростом трудностей, — отозвалась третья, — она как наша тайга: по верхам шумит, а внизу темно и тихо…

Стоящий рядом с ними пожилой интеллигентного вида человек в старомодной фетровой шляпе типа «хомбург», с высокой тульей, немного загнутыми по окружности и обшитыми тесьмой полями, поношенном сером пальто из добротного советского сатина в «рубчик» и забрызганными грязью серых брюках, из под которых виднелись острые носки ботинок армейского образца, задумчиво смотрел на раскачивающиеся стеклянные двери вестибюля станции метро.

— А может, так и надо… — тихо сказал интеллигент, и невозможно было понять, что он имеет ввиду.

Выходя из дверей вестибюля метро, люди хлопали зонтами и поднимали воротники, готовясь вступить под дождь. Денис невольно посмотрел в ту же сторону, понимая мысли, скорее ощущая чувства, нахлынувшие сейчас на московского интеллигента. Москвичи…

Количество приезжих в Москве с начавшейся три года назад Перестройки зашкалило, да и до того три четверти людей в столице жили в ней менее тридцати лет, а половина проживала менее пятнадцати лет, но они уже считались москвичами. Все эти люди приехали сюда завоевать своё место под Солнцем, в это место, где единственно теперь водились деньги, любые товары, пусть даже из под прилавка, у фарцовщиков, или на кооперативных вещевых рынках, было уже кем-то занято. Вместе с ними приехали с разорённой ими советской малой родины и новые русские и нерусские кулаки-бандиты, владеющие там кооперативными рыболовными судами, бензоколонками, магазинами, лесопилками, скотобойнями, котельными и так далее. И те и другие приехали драться за лакомые места, должности в преддверии дележа государственного имущества, недр и квот, всеобщего грабежа награбленного ладного за шестьдесят лет советской власти, о котором ходили упорные слухи среди знающих людей, но не среди простых смертных. Множество украинцев, белорусов, беженцев из среднеазиатских республик нахраписто отодвигали квёлых московских аборигенов и неграмотных среденазиатов, быстро и сказочно богатея и радуясь своему везению. Чувство собственного достоинства, приобретаемое хамом через получение имущества или образования, всё равно преломилось обратно в хамство же. Прибалты, наоборот, уезжали из Москвы, бросая даже работу в союзных приветственных учреждениях и крупных торговых объединениях. Приехавшие несчётно кавказцы равных племён и народов считают Москву завоёванной — злобствуя, словно новая орда на москвичей, славян и друг на друга, они днём и ночью пропадали на продуктовых и вещевых рынках, на базах и складах, на станциях железной дороги и в аэропортах, а попав в метро и общественный транспорте, толкались, расставляя локти, хамски оглядывая женщин и вызывающие мужчин, экая, цокая. Они ставили свои «Жигули» и «Волги» в арках и перед дверями подъездов, гремя музыкой на съёмных квартирах, нюхая наркотики, пьянствуя, воруя, грабя, насилуя убивая. Московские рынки — было настоящим полем боя — плац-парадом жадности и безжалостности. Метро в час пик приезжие превращали в ад — ночной двухпольный, неосвещенный МКАД — в дорогу смерти. Поскольку приезжие происходили из разных мест Советского Союза, значит, и московское хамство — было картиной души Союза ССР… Начало социальной антикоммунистической революции вывело на законный свет и паразитическое меньшинство всевозможных жуликов и бандитов и мафию бывших советских вождей, подпольных миллионеров, для того, чтобы удобно устроиться на шее трудящегося большинства. Первые вторых называли «совками», вторые первых называли «торгашами», но на самом деле, ни те ни другие ничего толком не понимали до конца в происходящем, поскольку случайности путали периодически любые планы. Сейчас все вместе варились в перестроечной неустроенности, неразберихе и проголоди, все были друг к другу всё терпимее, чем люди при западном капитализме, добрее и участливей, щедрее, жалостливей, всё ещё сказывалась братская настройка советского периода. Плохим, хорошее до конца не замажешь. Но уже появились жестокие хозяева и хозяйчики, защищённые карательной бандитской машиной и прикормленной советской милицией нового министра, теперь они плевать хотели на тех, кого начали эксплуатировать с помощью насилия и хитрых бандитских законов. Их прислужники, шмары и сынки были в первых рядах хамов и сволочи, наводнившей улицы, учреждения и улицы. Хамство как всегда являло собой лакмусовую бумажку — признак утраты культуры, вехи пути к духовному одичанию…