Зато Кобзон и Лещенко запели как лживые соловьи кровавого побоища на выездных концертах в Кабуле, когда полилась кровь-кровинушка советских солдат и кровь многочисленных племён Афганистана…

— Ты что, ефрейтор? — Хабибулин неуверенно улыбнулся, трогая пальцем капельку крови на носу, отчего лицо его стало совсем детским, и тут же получил новый сильный удар, на этот раз носком кеда по косточке щиколотки, — уй, больно…

— Только из учебки, салабон, а туда же! Рядовой Хабибулин, на корточках, гусиным шагом вперёд марш! — скомандовал Андрей привычно, — на разведку кишлака живо! Или тебя Гасымову на воспитание отдать?

Глядя, как Хабибулин сначала демонстративно захромал, держась за бедро, а потом сел на корточки, а затем пошёл вразвалочку между могильных плит, как огромная утка, рискуя опрокинутся из-за веса амуниции, рации, автомата, ефрейтора охватила горячая злость.

— Слушай, ты, чумовоз, — добавил он сквозь зубы, — во-первых, ты не за ту ногу держишься, во-вторых, про лейтёху Мереддурдыева будешь говорить не «Вонючка», а строго — товарищ лейтенант. Ты ещё пока не все домашние пирожки и салаты оливье из кафе в учебки через своё очко вывалил, и ты пока ещё не мотострелок, а жук навозный. Но тебе повезло, что ты попал в Афган, потому, что у тебя появился шанс прожить свою никому не нужную жизнь не зря. Не как навоз, а как мужчина. Стоять на земле с оружием в руках, научиться быть сильным и научиться убивать и брать без спроса. А потом жить с этим в Союзе, или тут сдохнуть с этим. Но нет, я сделаю из тебя бойца. Пшёл!

Хабибулин, получив сильный пинок, споткнулся и упал со всего размаха лицом вперёд, только антенна рации мелькнула в пыльном воздухе.

Андрей зацепил мушкой своего автомата за его штанину, и потянул её вверх до хруста со словами:

— Встать! В положении гусиный шаг вперёд марш!

Ткань 3155 «стекляшка» брюк Хабибулина снова треснула…

Ефрейтор Андрей Денисов сейчас опять бесился и злился на весь мир, но ничего не мог с этим поделать. Как всегда, после волны жаркой тоски и тупости, к нему приходило это первобытное злобное бешенство. Его до дрожи пальцев раздражало это белёсое, без облаков, небо, тупые лица солдат вокруг, картинные позы офицеров, позирующих со «Стечкиными» и «Калашами» в руках для своих зазноб и жён в Союзе, куда посылали добытые мародёрством и грабежом парфюм, магнитофоны, часы, ткани. Ценился ими панбархат — в Союзе он был страшным дефицитом. Из присланной тёмно-синей ткани с рисунком, к примеру, офицерская жена могла заказать платье у портнихи, а та бы предлагала за кусок редкой ткани любые деньги. Пользовались популярностью китайские кроссовки по 100 чеков Внешпосылторга и летние немецкие мужские костюмы «Montana» из светлой джинсовой ткани на перепродажу и для себя. На родине, яростно разорённой высокопоставленными предателями, парням и мужчинам в такой одежде завидовали сверстники, ведь такие модники неизменно пользовались успехом у девушек, уже поражённый ядом капиталистической жадности. В дамском обществе царила схожая атмосфера. Модницу в женских джинсах «Montana» считали сексуальной, продвинутой и стильной, поэтому об их приобретении мечтала каждая. Интерес к заграничной одежде подогревался огромным, искусственно созданным дефицитом в Союзе, когда джинсы «Montana» можно было купить только в Москве, Ленинграде или крупных портовых городах с выходом на зарубежье. Изредка они продавались в сети магазинов советской внешнеторговой мафии «Берёзка», где стоили около 30 рублей. Поскольку доступ к ассортименту этих магазина был искусственно ограничен, мало у кого был, то покупали модную джинсовую одежду у спекулянтов-фарцовщиков за огромные деньги, за брюки — 120–200 рублей, или с рук у тех, кому посчастливилось побывать в странах капитализма: в том числе в Афганистане. А ещё Андрея бесили намокающие штаны в первый раз попавших под огонь салабонов, не забывших, однако, до этого спросить: