– Хорошо. И третье, сержант. – Шарп был теперь в двух шагах от Хейксвилла и не обращал внимания на приглушенную испанскую брань Терезы. – Третье, сержант: у нас не воруют. Только у врага, и только если умираешь с голоду. Ясно?

– Сэр! – Хейксвилл смеялся в душе.

Шарп таки оказался размазней!

– Рад, что вы поняли, сержант. Смир-но!

Хейксвилл вытянулся, и Шарп ударил его ногой в пах. Хейксвилл согнулся, офицер двинул его кулаком в рожу, высоковато, но с достаточной силой, так что сержант откачнулся назад.

– Смир-но! Я скажу, когда можно шевелиться, скот!

Как и рассчитывал Шарп, сержант по привычке застыл. Хейксвилл выжил в армии, потому что досконально повиновался приказам. Все остальное дозволено, однако ослушаться приказа значит лишиться нашивок, привилегий, возможности мучить других. Хейксвилл внутренне корчился от боли, но стоял навытяжку. Может, капитан не такой и размазня, и все равно еще никому не удалось взять верх над Обадайей Хейксвиллом и остаться в живых, чтобы этим похвастаться.

– Рад, что вы поняли, сержант, потому что это поможет вам избежать неприятностей. Верно?

– Сэр! – Это прозвучало как стон боли.

– Хорошо. Что вы делали с моей женщиной?

– Сэр?

– Вы слышали, сержант.

– Знакомился, сэр.

Шарп снова ударил его, прямо в огромное брюхо, и снова Хейксвилл сложился пополам, и снова Шарп двинул его в физиономию, на этот раз в нос, так что потекла кровь.

– Смирно!

Хейксвилл трясся от гнева, вбитая годами муштры привычка к повиновению боролась с желанием дать сдачи, однако сержант взял себя в руки, вытянулся, но тут голова его непроизвольно дернулась, и Шарп крикнул:

– Смирно! Я двигаться не разрешал!

Офицер подошел ближе, словно напрашиваясь на удар.

– Что дальше, Хейксвилл? Полагаю, в роте начнут пропадать вещи. Запасные башмаки, котелки, трубки, щетки, ремни, а честный сержант Хейксвилл будет докладывать о пропажах, я прав?

Хейксвилл не шелохнулся.