* * *

Присоединение к ERM, рассматриваемое Мейджором и другими как панацея от инфляции, к 1992 году никак не посодействовало преодолению экономического спада конца 1980-х. Если уж на то пошло, спад только усилился. Миллион человек потеряли работу. Появился новый и злобный штамм вируса бедности, поражающий ранее состоятельных, а с ним пришло и новое понятие – «отрицательный актив»: дома внезапно становились дешевле, чем ипотека, взятая на их покупку. Более того, высокая процентная ставка, навязанная Британии, отбросила страну обратно в несчастливые 1970-е; британский экспорт снова стал неконкурентоспособным. При этом инфляцию таки удалось обуздать, как и предрекал Мейджор. Однако даже и тут нашлось место недовольству. На ужине, устроенном редактором Sunday Times Эндрю Нейлом, Мейджор радостно праздновал свой триумф как премьер-министра, устранившего угрозу инфляции. В этом месте один из присутствовавших журналистов спросил: «Какой толк в низкой инфляции, если экономика даже не на коленях, а на лопатках?» В той или иной формулировке вопрос будет неоднократно повторяться в ближайшие месяцы.

На континенте в тихих стенах Бундесбанка тоже начали вызревать неприятности. Восточная Германия теперь входила в западную «епархию», но это приобретение становилось все более дорогостоящим. Бундесбанк не зависел от немецкого государства и мог принимать решения на свое усмотрение. Летом 1992 года он поднял кредитную ставку. Гельмут Шлезингер, президент Бундесбанка, считал, что обязан действовать «на благо своей страны». Это мгновенно отразилось на Британии. Высокие проценты по кредитам ударили по рынку недвижимости, и знаки «продается» начали появляться повсюду как сорная трава. К концу лета валютные брокеры массово продавали фунты и скупали немецкие марки; в результате фунт упал до нижней границы, установленной правилами ERM. И снова британский министр финансов оказался перед лицом несовместимых приоритетов, но, невзирая на личные сомнения, Норман Ламонт публично опроверг обе вероятности – и девальвации, и выхода из системы.

Канцлер Германии Гельмут Коль отправил Мейджору письмо, в котором отметил, что тоже желал бы понижения ставок у себя в стране. Мейджор воспрянул духом. Ламонт оптимизма не разделял. Во время встречи национальных и ЕС министров финансов в Бате Ламонта встретили протестующие с требованиями выхода Британии из ERM. Ни он, ни его европейские коллеги не чувствовали твердой почвы под ногами. Предстояло многое обсудить, в том числе – уязвимое положение некоторых национальных валют в ЕС. При этом континентальные делегации ожидали теплой сердечной встречи, на которой, возможно, и поднимут деликатные вопросы, но уж точно не будут из-за них ссориться. Ламонт же застрял в отчаянной ситуации, что отнюдь не располагало к дипломатичности. Министр финансов Франции вспоминал, что британский коллега задавал вопросы «без всякого вступления и заключения: быстро, жестко, резко». Четыре раза Ламонт спрашивал Шлезингера, понизит ли тот процентную ставку. Шлезингер, будучи важной финансовой персоной, не привык, чтобы ему выговаривали, как провинившемуся поваренку. Он так вспоминал встречу: «Нельзя, чтобы с тобой обращались как с подчиненным… нельзя этого допускать. Я подумал, “он не хозяин мне… я должен немедленно прекратить это”». Очевидно оскорбленный, он переключился на баварский диалект и, обращаясь к немецкому министру финансов Вайгелю, сказал: «Думаю, мне лучше уйти». Вайгель еле-еле смог удержать его от демонстративного ухода. Ламонт остался с пустыми руками.