Правление Мейджора отмечено большим количеством проблем, но провальным оно определенно не было. Суждение Эдвины Карри[145] о том, что Мейджору, «одному из самых приятных людей, чья нога когда-либо ступала в залы Вестминстера», «никогда не следовало становиться премьер-министром», суммирует общепринятое мнение, но не всю правду. Были и те, кто считал правительство успешным, а его главу – хитроумным, но во всяком случае можно смело утверждать, что оно уделяло мало внимания будущему. Среди его невнятных и эфемерных достижений одно достойно особого упоминания: в 1991 году администрация нанесла последний удар по послевоенному консенсусу, приняв Гражданскую хартию. Создатели социального государства исходили из предположения, что сотрудники бюджетных служб будут работать с улыбкой на лице; мало кто предвидел, что дело не обязательно повернется так. Теперь для чиновников устанавливались правила и обязательства перед получателями госуслуг. Здесь мы видим полный отказ от традиционно господствовавших со Второй мировой войны отношений – это совершенно тэтчеровская инициатива, но «с человеческим лицом», как выражались сторонники Мейджора.

Однако люди устали от такого «лица». Мейджор все время обращался к прошлому, намекал на него; взять его кампанию «Назад к основам» или излюбленную цитату из Оруэлла – Англия «теплого пива и крикета». К концу десятилетия даже его биография преуспевшего парнишки из рабочего класса стала работать против него. Если Мейджор продемонстрировал, что класс можно сбросить со счетов, то Блэр обещал, что можно вообще выйти за пределы классовой системы. К тому же Блэр был молод, и один только его эмпатичный и живой голос, казалось, внушал всему народу уверенность молодых. Отбросив вычурную парламентскую риторику, он говорил своими словами, и его манера речи представляла собой некую смесь собрания менеджеров компании и популярной радиостанции. Он был до мозга костей житель мегаполиса.

Девизом эпохи стало выражение «крутая Британия». Как и Гарольд Вильсон, Тони Блэр стремился ассоциироваться с культурой молодых – хотя и по другим причинам. Вильсон не притворялся, обхаживая The Beatles, он действительно осознавал ценность общения со всеми слоями общества; но он также понимал, что его трубка и его возраст играют против него. Блэр же, приглашая на Даунинг-стрит поп-звезд, делал как бы экзистенциальное высказывание: он верил, как и прочие выпускники частных школ из среднего класса по всей стране, что может стать пролетарием по доверенности, что гитара и душевные отношения с поп-звездами рабочего класса дают ему пропуск в мир человека простой рабочей профессии. Казалось, сама его улыбка (всегда готовая смениться на задумчивую гримасу, если собеседник не улыбается в ответ) источает дух примирения. Люди говорили о «Блэр-эффекте». Он был харизматичный, очевидный представитель среднего класса и «в тренде», хотя Джон Прескотт, сын моряка и известный «вышибала», заметил, что «все мы теперь средний класс». Приход Блэра к власти многие на континенте ощутили как дуновение теплого ветра. Премьер-министр бегло говорил по-французски и любил Европу больше, чем все его непосредственные предшественники; он хорошо понимал методы Европейского союза – порой дуболомные, а порой византийско-интриганские. Как и Мейджор, он считал себя наследником Тэтчер, возможно, с большими на то основаниями. Многие коллеги, описывая его, употребляли слово «мессианский».