— Ты видишь, от какой чудовищной казни ты спас меня! Я не богат, Чико, но, начиная с сегодняшнего дня, все, чем я обладаю, принадлежит тебе. Я хочу, чтобы ты стал мне вроде братишки. Тебе больше не понадобится, словно загнанному зверьку, зарываться в нору. Шевалье де Пардальян станет опекать тебя, а ты должен знать, что люди почитают тех, кого он любит и уважает. Вот тебе моя рука, Чико.

Произнеся эти слова, Пардальян торжественно протянул свою руку, и в его глазах блеснуло лукавство.

Карлик секунду оставался в нерешительности. Может быть, тот особый инстинкт, что направлял его, помог ему уловить это почти незаметное лукавство? Трудно сказать. Но так или иначе, он живо попятился и, словно опасаясь обжечься от соприкосновения с этой протянутой к нему и дружески раскрытой рукой, отвел свою ручку за спину.

Пардальян не рассердился. Легкая насмешка в его взгляде сделалась заметнее благодаря улыбке.

— Эй, Чико, ты что же, считаешь себя слишком важным сеньором, чтобы пожать мою руку? Проклятье! Да будет тебе известно, я протягиваю ее очень немногим.

— Дело не в этом, — пролепетал карлик, сам не зная, что он говорит.

— В таком случае, твою руку!.. Нет? А может, ты считаешь себя недостойным пожать мою руку? — произнес Пардальян с безразличным видом, но с той неизменной иронической улыбкой, которая особенно раздражала карлика…

Чико посмотрел французу прямо в лицо и вызывающе бросил:

— А даже если и так?

Голос его дрожал от стыда… или от ярости.

— Ого! Да ты возмущен, как я погляжу! Разве ты не тот славный малый, каким я тебя считал? Что же за преступление ты совершил?

Карлик, до сих пор сдерживавшийся, внезапно взорвался, раздираемый противоречивыми чувствами.

— Я не хочу вашей дружбы, — в бешенстве закричал он. — Я не хочу вашего покровительства, я не хочу прикасаться к вашей руке! Я не хочу от вас ничего, ничего, ничего!.. Это я привел вас сюда, и я знал, что вас хотели убить… Я знал это, вы слышите? И мне заплатили за мои труды… Да, мне дали пять тысяч ливров… смотрите, вот они! — добавил он, яростно отшвырнув ногой мешочек; тот подкатился к сапогам Пардальяна, и золотые монеты со звоном рассыпались по полу.

— Значит, это ты сделал? — грозно вопросил шевалье.

— Да, я, вот оно как! — подтвердил карлик, смело выдержав его взгляд.

— Ах, ты?! — проговорил Пардальян ледяным тоном. — Ну что ж, молись, настал твой последний час.

И не поднимаясь с поля, он положил свои мощные руки на хрупкие плечи Эль Чико, мгновенно присевшего под такой тяжестью.

При виде жалости, мелькавшей порой в глазах шевалье, карлика охватывала нерешительность; он не знал, что делать, как себя держать. Но при виде иронической улыбки на лице француза Чико обуревала ярость — невзирая на свой маленький рост и свою слабость, он был весьма обидчив.