Могила деда с бабушкой находилась под самой высокой черёмухой, до ветвей которой невозможно было дотянуться.

Илья, представив, как та будет цвести весной и какой будет стоять вокруг запах, закрыл глаза.

Открыв, увидел в земле дыру.

«Новое пристанище отца. Два с половиной метра вниз, и вот оно царство пустоты и холода».

Душа, обливаясь горем, заплакала, заставляя слёзы падать на лацканы пиджака.

И вновь грянул оркестр. Толпа шелохнулась. Люди сняли головные уборы. Начался митинг.

Выходившие вперёд, сменяя друг друга, говорили слова, много слов. Остальные, опустив головы, слушали.

Илья же думал: «Господи! Скорее бы всё закончилось. Мать может не выдержать».

Люди же продолжали выходить и говорили, говорили. Казалось, не будет конца.

Кто-то предложил присесть на стульчик рядом с матерью, но Богданов отказался.

Женщина в куртке, из-под которой торчали полы белого халата, попыталась смоченной нашатырём ваткой дотянуться до его виска.

Илья отстранил руку, давая понять, что с ним всё в порядке.

Прозвучало: «Пора, товарищи». И Богданов испугался так, словно хоронили не отца, а его самого.

«Ещё минута, и руки, подхватив его, начнут опускать в чёрную отдающую мраком яму», — настойчиво била в мозгу мысль.

Тем временем всё вокруг ожило, зашевелилось. Кто-то, взяв под руки мать, отвёл в сторону.

Илья отошёл сам.

Оркестр заиграл так, что в глазах потемнело, в ушах появился звон. Трубач, выдувая последние вздохи, старался выжать из людей как можно больше слёз. Звон медных пытался перекричать пение трубы. Стоило утихнуть звону, труба вновь заставляла сердца людей заходиться горем.

Чей-то голос отдавал команды. Люди с повязками на рукавах их выполняли.

Всё, что происходило вокруг, виделось Богданову сквозь пелену тумана, особенно когда начали опускать гроб. Сам не зная зачем, он вдруг вытянулся во фронт, при этом сжал кулаки так, что ногти, впившись в ладони, оставили на них след.

Очнуться заставили удары комьев земли о крышку гроба.