— Понимаю. Тем не менее минут пять придётся потерпеть.

Спустившись в смотровую яму, Илья, открыв дверь, вошёл в крохотную похожую на спичечный коробок комнату.

Дальше путём набора необходимых чисел предстояло отпереть замок другой двери и уже через неё проникнуть в сейф. Так называл комнату отец, где хранился архив. Помещение размером не более трёх квадратных метров и вправду было похоже на сейф. Точь- в — точь такой, какие показывают в кино, только в уменьшенном виде, стальные отливающие холодом стены, такой же потолок. Непонятно откуда льющийся свет и перемигивающиеся лампочки сигнализации создавали ощущение комнаты будущего.

Помнится, когда Богданов в первый раз вошёл в сейф, пришлось пережить эмоции, которые не переживал со дня рождения, пот лил рекой, рубашка прилипала к телу, будто то была не рубашка, а часть кожи.

«Помни, — вспоминались слова отца, — Ошибёшься в наборе цифр, хранившееся в сейфе будет уничтожено в течение нескольких секунд».

Каждая коробка, которых насчитывалось соглано перечню пять, хранилась в собственном мини — сейфе.

О принципе работы устройства по уничтожению содержимого Илья старался не думать, хотя бывали минуты, когда желание проверить в действии нет-нет, да и дёргало за нервы.

До того, как предложить Гришину купить архив, Богданов не раз посещал потаённую комнату и даже успел ознакомиться с содержанием трёх коробок. Процедура открывания замков занимала чуть больше трёх минут.

Сейчас же ушло около шести. Сказывалось волнение, а также страх совершить ошибку.

Войдя в сейф, первое, что сделал Богданов, отключил сигнализацию. Огляделся. Не найдя ничего подозрительного, что могло заставить усомниться в надёжности хранилища, взяв в руки коробку под номером один, поспешил наверх.

Гришин встретил Богданова гробовым молчанием, только позвякивающая цепь свидетельствовала о том, насколько были сильны обуявшие полковника эмоции. На протяжении четверти века, цепляясь зубами за всё, что мешало, пробирался он к заветной цели, и тут вдруг его взяли и посадили на цепь.

Илья же, не видя и не зная переживаний гостя, чувствовал насколько тяжело тому ощущать себя закованным в наручники. Будучи властелином человеческих судеб, полковник подобно псу сидел на цепи, дожидаясь, когда позволят вновь стать человеком. И это было пиком справедливости. Приковать того, кто на протяжении не одного десятка лет так же поступал с другими, что может быть более впечатляющим, дающим упоение восторгом, пусть промежуточной, пусть не столь яркой, как хотелось бы, но всё же победы.