Объявленная Виктором получасовая готовность иссякла, а Гришина всё ещё не было.

Глянув на часы, Илья, отметил, до условленного времени пять минут.

В этот момент до слуха долетел хлопок закрываемой во дворе калитки.

«В машине выжидал, — подумал Богданов. — Что лишний раз доказывает, пунктуальность есть не только признак хорошего тона, но и главный показатель уверенности в себе».

Стук в дверь заставил сосредоточиться на встрече гостя.

Выйдя в коридор, Илья по привычке глянул на себя в зеркало: «Максимум спокойствия и как можно меньше суеты».

Щёлкнув замком, повернул ручку. Дверь распахнулась.

Сделав два шага назад, тем самым освобождая проход и увеличивая простор обзора, Богданов произнёс: «Здравствуйте, господин полковник!»

— Здравствуйте, Илья!

Войдя, Гришин огляделся.

— Разуваться?

— Не надо. Снимайте куртку, проходите в гостиную. Я сейчас.

Оставляя гостя одного, Богданов сознательно предпринял не совсем оправданный с позиции логики шаг, который предоставлял противнику возможность, обрести уверенность в себе.

На самом деле стратегия замысла состояла в желании заставить того задуматься: «С чего бы это Богданову вести себя столь беспечно?»

Сделано это было по совету Ручи, который, исходя из личного опыта, знал, Гришин привык давать оценку происходящему, где бы он ни находился и как бы ни противились тому обстоятельства, а значит должен обратить внимание, насколько раскован в действиях Илья.

Расчёт оказался верным.

Пройдя в гостиную, полковник, озадаченный действиями хозяина дома, присев на диван, огляделся. Глаза видели то, что надлежало видеть в то время, когда сознание, путаясь в мыслях, пыталось понять то, что не укладывалось в рамки обычных рассуждений. При отсутствии информации мысли начинали метаться, заставляя раздражаться и нервничать.

«Куда ушёл? Зачем ушёл? Откуда столько уверенности»?

Подозрение в том, что в доме есть кто-то ещё, заставило, подойдя к двери, прислушаться. Ни тебе голосов, ни посторонних звуков.

Вернувшись к дивану, замер в ожидании. Зависимость от выработанных годами привычек не позволяла менять ход действий, и Гришин продолжал делать то, что предлагал ему его же мозг.