Стоя, друг против друга, оба пыхтели так, будто провели на ринге три раунда жесточайшего боя.

Первым опомнился Гришин. Умудрённым жизненным опытом, тот скорее выплюнул, чем произнёс:

— Всё?

Илье захотелось утереться, что заставило сунуть руку в карман. Стоило же почувствовать прикосновение к ключу от наручников, как от гипнотического взгляда полковника не осталось и следа.

— Всё.

— В таком случае требую, чтобы с меня сняли браслеты. Что касается смысла, как вы выразились, задуманного мною предприятия, обещаю, расскажу всё, а может быть даже исповедаюсь, но только когда архив станет моим.

— Слово офицера?

— Слово.

Присев, полковник, вытянул левую руку вперёд.

— Снимайте.

— Снимать? — усмехнулся Илья. — Нет, уважаемый. Пока архив не переместиться в сейф, вы будете находиться в положении заложника.

Подойдя к сложенным в стопки папкам, Богданов, подхватив первую, сделал несколько шагов в направлении лестницы. Будучи на первой из шести ступенек, он вдруг отчётливо услышал, как непривычно зло и нервно звякнула цепь, словно и не цепь то была вовсе, а последний оставшийся в живых нерв Гришина.

Оказавшись не в состоянии совладать с собственным величием, полковник не знал, куда себя деть. Ему бы взреветь, начать колотить по столу кулаками. Не позволяла гордость. Вскочить, кинуть что-нибудь тяжёлое Илье в спину мешала цепь. Дав волю эмоциям, полковник попытался сдёрнуть наручник, но тот, впившись шипами в кожу, обагрил запястье каплями крови. И было в этом нечто символичное, будто не кровь то была вовсе, а свергнутая с престола гордыня. Упав с высоты собственного достоинства, при этом почувствовав, что никогда больше не будет вознесена на трон власти, та рыдала навзрыд. Не находя сил сдерживать манию величия, без чего жизнь не могла казаться столь значимой, какой привык воспринимать её Гришин, гордыня умирала, не приходя в себя.

Прикованный к гильотине судьбы, при этом понимая, что пела цепь о кончине души, полковник бесновался от бессилия. Умирая, душа превращала его в того, в ком злобы было больше, чем человеколюбия, кто, испытывая сытость, съедал всех подряд, заведомо зная, что руководит им страх. Страх, что когда-нибудь придёт другой, тот, кто сильнее, и съест его.

Впервые полковник почувствовал страх, когда следовало сделать выбор: оставаться человеком или занять место в стае. Почувствовав, испугался, что, если не хватит ума, а то и того хуже, воли? Что тогда? До конца дней находиться на дне? Нет! Не для того растил себя, чтобы, став серостью, жить в мерзлоте ожиданий. Следовало искать другой путь, особенный, созданный жизнью для таких, как он.