До поздней ночи, зашторив окна, я и он наслаждались искусством прошлого. Когда пришло время возвращать картины в тайник, Николай вдруг взял и спросил, а не хочу ли я взглянуть на иконы.

Естественно, я не могла не признаться в том, о чём мечтала, но боялась сказать.

Он рассмеялся и, положа руку мне на плечо, произнёс: «Мечты для того и существуют, чтобы сбываться. Не будь их, жизнь потеряла бы смысл».

Так мы познакомились с образами «Николая Чудотворца», «Иоанна Крестителя» и «Господа Вседержителя».

Закончив говорить, Вера Ивановна повернула голову в сторону Элизабет.

Ту будто подменили. Превратившись в ещё более обаятельную, в то же время несколько загадочную француженку, Лемье предстала абсолютно иным человеком.

Что касалось Веры Ивановны, в глазах той поблёскивали искорки насторожённости. С чем это было связано, на тот момент не интересовало никого.

Все ждали продолжения.

И оно последовало.

— Хотелось бы знать, что всё это значит? — произнёс Илья, обращаясь скорее к матери, чем к Элизабет.

— Значит, что я вернула перстень той, кому он должен принадлежать по праву наследства, — ответила Вера Ивановна.

— Я не об этом. Кто и когда тебе сказал, что в одной из икон хранится перстень?

— Никто. Отец разрешил по праздникам доставать одну, принеся в спальню, молиться.

— Отец молиться?

— Представь себе, — покачала головой Вера Ивановна. — Съездил в церковь, купил молитвенник. По — настоящему поверить в существование Господа мы не смогли, зато обрели веру в доброту и человечность.

— Допустим. Но каким образом вам удалость раскрыть секрет оклада?

— Произошло это в день, когда с отцом приключился первый инфаркт. Вернувшись из больницы, чтобы собрать вещи, я вошла в тайник, взяла первую попавшуюся икону, которая оказалась «Николаем Чудотворцем», поставила ту на стол и давай молить Бога, чтобы тот дал супругу силы справиться с болезнью. Состояние было хуже не придумаешь. Всё вдруг куда-то исчезло, испарилось, растворилось. Остались только я и «Николай Чудотворец». Глядя с иконы, образ заставлял меня говорить. И я говорила. Всю жизнь нашу рассказала, только чтобы услышал. Очнулась, когда усталость начала валить с ног. Подошла к столу, чтобы поцеловать образ, взяла в руки икону, а она возьми и раскройся. От неожиданности я так и села, благо стул рядом оказался. В месте, где оклад раскрылся, торчал уголок то ли ткани, то ли бумаги. Потянула. Свёрток выпал.

— Уголок пергамента.

Произнеся, Элизабет, не зная куда деть руки, взялась теребить рукав свитера.

— Верно, пергамент. Развернув, обнаружила то ли письмо, то ли послание. Раз прочла, другой. Когда вникла, поняла, что это молитва.