Несмотря на привязные ремни безопасности, Питеру удалось развернуться на сиденье, и он прижал лицо к плексигласовому иллюминатору «Сикорского».

В ночи — ни проблеска.

У противоположного конца кабины вертолета, возле распахнутой двери, стоял бортинженер. Ветер нещадно рвал его ярко-оранжевый комбинезон, но мужчина, обернувшись к мальчику, весело улыбнулся, затем покрутил рукой над головой и ткнул большим пальцем вниз. От завывания ветра, двигателя и лопастей стоял такой шум, что разговаривать было бесполезно.

Машина слегка завалилась на борт, описывая круг, и Питер задохнулся от возбуждения: в виду показался «Золотой рассвет».

Танкер светился всеми огнями, с первого яруса до последнего. Ослепительно-яркая кормовая надстройка вздымалась выше той отметки, на которой завис «Сикорский», а уходившая к темному горизонту главная палуба, уставленная мачтовыми прожекторами, напоминала пустынную автодорогу со столбами уличных фонарей.

Судно было столь громадным, что действительно смахивало на город. Казалось, у него нет ни конца ни края. Кормовая надстройка рвалась в небо, как высотное здание.

Описывая аккуратные круги под руководством бортинженера, стоявшего возле двери, вертолет опускался на посадочную площадку, выполненную в форме мишени. Пилот умело корректировал положение машины относительно движущегося ультратанкера, который сейчас развивал верхнюю экономическую скорость в двадцать два узла — Питер с жадностью зазубрил эти да и другие цифры, — и палуба с величественной неохотой вздымалась к небу при каждом восхождении судна носом на волну, а со стороны Атлантики, ничем не сдерживаемые, все катили и катили новые водяные валы.

Вертолет завис на месте: пилот прикидывал заход на посадку при весьма свежем боковом ветре. С высоты пятидесяти футов Питеру казалось, что палуба непомерно нагруженного танкера была практически на уровне воды. Волны, что бежали вдоль судна, то и дело перехлестывали через борт, разливаясь озерами кипящего молока, белого и пузырчатого в свете прожекторов, а затем каскадом обрушивались обратно в море.

Колоссальный размер делал «Золотой рассвет» неповоротливым нахалом, который с туповатым упрямством продирался сквозь океан и словно понятия не имел, как полагается вести себя судну. Его широченный нос давил воду, заставляя ее кипеть, или же презрительно отбрасывал волны прочь.

Питер познакомился с морем и яхтами еще до того, как научился ходить. Океан тоже являлся его стихией. Но, хотя мальчик отличался наблюдательностью, его неопытный глаз еще не умел читать движения судна.